— Уроде-ец, — простонал повстанец, гундося сквозь сломанный нос.
— Для тебя господин Уродец, — усмехнулся белобрысый. Резко поднял ногу и со всего размаху вдавил пятку в лицо повстанца, раздавливая его голову. Звук ломающегося черепа и разрывающейся ткани был ужасен. Расплывающееся красное пятно под замершим телом приковывало взгляд.
Он больше не исчезал. Размял шею и лениво окинул всех взглядом.
— Клэр, собери оружие, что ли, нам нужны еще руки, — спокойно велел он.
— Шутишь? Фил, здесь одна немощь! — крикнула чернокожая девочка, выуживая из одежд очередного трупа ножи и гранаты, забрасывая в невесть откуда взявшийся мешок флягу с водой. Нандин вздрогнул… Немощь? А сама? Мелкая, одетая в спецовку не по размеру. У нее были подвернутые рукава и штаны. И берцы, словно два кирпича, на тонких ногах. Слишком слабая, чтобы представлять реальную угрозу. И при этом достаточно смелая, чтобы ею стать. Она быстро собрала оружие и сморщила свой мелкий приплюснутый нос, когда вымазала ботинок в ошметках мозговой ткани… А потом взглянула на дома, меж которых уже можно было различить силуэты бегущих к ним людей.
Парень фыркнул, а потом обернулся на замершую толпу долгожителей. Выхватил из общей сутолоки испуганных людей Нандина и криво усмехнулся:
— Эй, азиат, пострелять хочешь? — Фил продолжал стоять на мертвом повстанце. Теперь его бесцветные с красными зрачками глаза смотрели прямо на Абэ. Они светились. И этот свет, похоже, пульсировал. Пробирал до мозга костей, заставлял не отворачиваться и не закрывать веки. Глаза заслезились, а в мыслях в мгновение пронеслась вся его недолгая жизнь…
Нандин облизнул пересохшие губы и растянул их в кривой улыбке:
— Будет еще один автомат?
— Поклянешься не убивать меня до седьмого колена, будет все, — хохотнул уродец…
Седьмое колено? Так далеко? Да ладно…
— Соглашайся… Нандин, — словно издеваясь, продолжал Фил, неведомым образом узрев его мысли и имя.
“Тоже менталист”, — догадался Абэ. А потом понял, что этот подлец подчинил его до основания… одним лишь своим поразительным взглядом…»
Утро, как всегда, не принесло ни грамма спокойствия. Оно началось с груды дел. Идя следом за Фердинандом, Нандин невольно сравнивал его с Филом. Известным сейчас не иначе, как император Филлипус Первый, основатель Сакской империи. И, как любил говорить этот доморощенный философ, властитель каждой твари, ее клетки, крови и всего движимого и недвижимого имущества до седьмого километра вглубь, вширь и в небо… Наверно, причиной этого сравнения был ночной сон. Теперь старое воспоминание не давало покоя, пролезая в мысли буквально на каждом предложении властителя.
— Я хочу лично посетить магазин генетического товара, — вещал Фердинанд. — Нет, перерезать памятную ленточку его открытия. Уже представляю, какой резонанс вызовет это событие. Целую бурю. Шквал статей в прессе, целую лавину запретов цензуры… Закрытие журналистских артелей, завершение карьер не одного советника.
Абэ пропускал это мимо ушей. Думал о своем. Если уменьшить его на два десятка килограмм… высветлить кожу, выбелить волосы… Можно спутать с первым императором. Даже по части эгоистических замашек и эпатажности. Хотя… ему явно не хватало для этого ментальных способностей.
И хорошо, что Фердинанд не слышал его мыслей. Молодой правитель уверенным шагом влетел в канцелярию. Секретари, все как один, вытянулись перед ним, застыв словно статуи. А какой шквал эмоций поднялся внутри, поперхнуться можно. Мужчина на них даже внимания не обратил, проносясь мимо.
— Совет будет против, — заметил Нандин, прикрывая за собой дверь и слегка кивая. Секретари расслабились, эмоции ослабли. Фердинанд же этого не замечал, несясь в свой кабинет, а через него выходя на излюбленную балюстраду.
На миг застыл, вдыхая полной грудью, а после подошел к перилам. Солнце только встало. Воздух еще не прогрелся, отчего было слегка зябко. От влажной земли поднимался белесый пар, застилая все туманом.
— Совет? — переспросил он, а потом усмехнулся. — Брось, Нан. Совет будет грызться с альковом за кусок испорченного пирога, — возразил Фердинанд, всматриваясь вдаль. Утро было чудесным и многообещающим.
— Не думаю, что им понравится это дурное занятие, — прошептал Нандин. Он не разделял любви императора к утренним балконным прогулкам. Как и к куреву, к которому раз за разом тянулась рука бывшего воспитанника.