…до нее доносилась вонь от обгорелых трупов, сброшенных в ров на краю селения, мимо которого пролег ее путь. В спину ударил крик: «Вавилорская шлюха!» Разворот корпуса, и кричавший пленник упал с дротиком в горле… в ином времени, ином месте…
Дункан взял жертвенный нож, провел ногтем по серебряному лезвию.
- Так ты готова принять посвящение, Ребехкара?
- Не от тебя, Меченый, - равнодушно сказала она.
Ей было уже все равно, и только крохотная ее часть еще реагировала на происходящее.
- Разумеется, нет, - с готовностью согласился самозванец. - Ты готова принять свет от Бога?
- Не при тебе.
- Слишком много условий. Отвечай: да или нет?
Девушка поежилась под его пронзительным взглядом. Откуда столько силы в мальчишке, лишь года на три ее старше?
- Нет. Я недостойна.
- Не тебе решать, кто достоин. Ему. Ты готова стать Псицей?
- Да.
Семижды он спрашивал. Она отвечала, чувствуя, как нарастает ритм вопросов и ответов, и до звона в ушах усиливается сердцебиение.
Она не могла понять, откуда звук. Не понимала, почему Дункан взял на себя дерзновенную смелость самому провести сакральный ритуал. Юнцов не допускают до свершения таинств. Следовательно, и ритуал не будет обладать священной силой.
Если Меченый справился с самим Вожаком, то Ребехкаре его тем более не одолеть. Но почему не попытаться? Сил она впитала достаточно.
Она дернулась, и обнаружила себя привязанной цепями к камню. Когда успел?
Странный гул мешал ей сосредоточиться, мысли расплывались, таяли, как масло. И лицо Дункана расплывалось, становилось лицом Керрида с еще живыми глазами, лицом наставника Мондорта, другини Лэй и еще сотней лиц, говоривших ей что-то. Слов, нараспев слетавших с их губ, она уже не понимала.
Холодное серебро жертвенного ножа коснулось ее тела. Невесомое, легкое, как волос, острие скользило по коже, нанося тончайший рисунок.
За острием бежала волна дрожи, проникая все глубже и глубже - до сердца, до позвонков – рождая боль, становившуюся огнем, рождая огонь, сжигавший наслаждением. Тело мучительно вибрировало в такт невесомым касаниям смерти, не торопившейся срезать стебли вен и отнять жизнь.
Ребехкара билась на камне, рвала руки из цепей, не чуя сочившейся крови. Она тянулась к смерти, парившей над ее телом серебряной птицей, к сиявшим над птицей двум синим холодным звездам.
Звон нарастал, гремел непрерывным гулом. Колоколом, бьющим в грудь:
- Отдай, человек, свою силу. Я дам тебе больше.
- Возьми, - разверзлась грудь, выпуская солнце.
Свет объял мир и вернулся - тысячью солнц, жгучим дождем слетавших с рук жреца. Он втирал огонь в ее тело, повторяя тончайший рисунок серебряной смерти. И пламя кипело, рвалось из нее, сокрушая сознание, уничтожая существо, жившее прежде, погружая в невыносимую боль разъятой плоти.
- Имя твое будет Ребах, - гулко ударил колокол. – Иди ко мне, Псица.
Она поднялась, не заметив цепей, державших тело, ставшее пеплом.
Она шла над болью, как над бездной, и каждая рана сочилась солнцем.
- А-а-а!!! – кричали ее огненные губы, извергая жизнь в Его руки.
И Он положил свои длани на ее раны. На каждый след, оставленный серебряной смертью.
- Что по ту сторону боли?
- Бог.
- Пройди путь до конца, Псица Ребах, - сказал Бог. – И открой врата начала.
Ее объяла Его сила. Мощь звезд обрушилась в нее и развеяла по миру пылающим туманом.
Она почуяла каждого Гончего, ждавшего под скалой восхода ее солнца. Каждое сердце, бившееся в ночи в унисон ее сердцу. Разум каждого Пса, расцветающий в едином поле ее сознания.
Она была ими всеми. Она стала большим.
Она была Стаей. Могучей, несокрушимой, единой.
Она взглянула на мир очами Бога и увидела себя.
…Она была комком кровоточащей умирающей плоти. Бог взял ее боль, ее жизнь, ее душу - сжал в кулаке тела, и держал.