- Молчи, Сивва, молчи, - калтан с нежностью привлек старуху, устроил ее трясущуюся голову на груди и гладил, как ребенка. – Я тебя не оставлю. Только молчи.
Старуха, всхлипнув, затихла. И вдруг совершенно спокойным непререкаемым тоном заявила:
- Прикажи убить эту чернявую девку. От нее тебе смерть будет, если хоть пальцем дотронешься.
- Ну, предположим, пальцем я уже дотрагивался, - калтан покосился на вспыхнувшую Ребах, вспомнил странный рык из пустого угла и державшую его непонятную силу, не дававшую сдвинуться с места. – И ничего не случилось.
- Убей ее! – вцепилась старуха в его халат.
- Хорошо, Сивва. Только сначала допрошу.
- Смотри у меня! – погрозил костлявый палец. – До завтрева убей. А то ведь упорхнешь, москат проклятущий, а нам тут мучиться!
- Сивва, а что там у нас с Владыкой? Как мне его встретить?
- Да лучше бы никак!
Старая карга отцепилась от его халата, покружила по комнате, что-то невнятно бормоча, и, словно споткнувшись, остановилась перед Ребах:
- Ох, девонька. Зря ты не ушла вместе с матерью твоей проклятой. Теперь в небесах порхала бы облачком пушистым, на людишек бы дождичком поплевывала. Зачем ты не сгорела с ней, Ребехкара? – она резко отвернулась от девушки, замершей, как кролик перед удавом, медленно закружила по комнате, согнувшись, словно против ветра шла.
Юная провидица дрожала, не в силах оторвать взгляда от взъерошенной пестрой фигуры. Огромные ее глаза словно опрокинулись.
- Сивва, - прошептала она. – Что такое «врата начала»?
Старая пифия вздрогнула. Вперила бельма в кареглазую:
- Не смей. Не смей туда! Не тебе знать, что стоит за теми вратами. Не Владыка, чай. Лучше бы ты не рождалась, девонька. А ведь я сама… сама… - она всхлипнула, забормотала. - Нельзя Зверику крылья моската взять даже на мгновенье. Ох, нельзя! Да как его удержать? Не сможет ведь усидеть, вылетит птенец горестный на погибель. И осыплется мир скорлупкою… Зверик мой, Зверик, малыш ненаглядный… Что же делать мне, Сивве разнесчастной? Как же быть-то мне с тобой, дитятко сердешное?
Бормотание стало совсем невнятным – всхлипы, да охи. Старуха, обойдя застывшего калтана, словно зрячая, вышла из комнаты.
6.2
Боль, давившая с утра на сердце повелителя, стала еще острее.
Псица молчала, словно тоже в транс ушла вслед за старухой. И глаза у нее были такие, что калтан не решился беспокоить видящую. Но она сама его побеспокоила:
- Кто тебе эта женщина?
- Она меня нянчила.
- Береги ее, светлейший, как свое сердце. Ее любовь хранит тебя.
Калтан подавил раздражение: эта пигалица вздумала поучать повелителя! Но сказал:
- Не долго ей осталось хранить. Ей уже лет сто, из ума выжилась.
- Она не сумасшедшая! - возмутилась Ребах. – Она прекрасно понимает, что не только каждый поступок необратимо меняет будущее - само знание о возможности поступка делает его более вероятным. Потому Сивва многого никогда не скажет, если не спросить прямо, или укроет правду недомолвками, упакует в невнятные образы. Понимаешь?
- Нет. Я прямо спрашиваю: когда я умру?
- И что говорит Сивва? – живо заинтересовалась провидица.
- Я тебя спрашиваю.
- Не знаю, - захлопали длинные ресницы так усердно, что легкий ветерок долетел до щеки Зверя. – Тут много вариантов. Например, ты будешь жить очень долго, если станешь москатом.
Калтан вскипел, сжав подвернувшийся под руку персик так, что мякоть брызнула на нос и бороду. Ребах рассмеялась, из таинственной чуждой Псицы превратившись в обычную, но не менее загадочную девчонку:
- Давай полью воды, светлейшее ты наше солнце в пятнах.
Сердиться на нее оказалось невозможным. В отместку за колупание в любимой мозоли Зверь вытер умытое лицо, дернув на себя краешек расшитого павлинами покрывала несостоявшейся наложницы, и полюбовался оголившимся плечиком. И подосадовал, что юная Псица явно отказалась от такой прекрасной мысли соблазнить повелителя. Впрочем, он и сам от нее отказался. Брать оскверненную нелюдью женщину? Уж лучше обет безбрачия до конца жизни. Но досада не проходила.
- Можно ли избежать проявления? – спросил калтан, когда освобожденные павлины спешно вскарабкались на самый лучший в мире насест.