Калтан покосился на добросовестно строчившего писца. Нахмурился:
- Писец, добавь: за ложные сведения взимать штраф в две сотни золотых.
- Другое дело. Безотказная статья дохода! - хмыкнул Шолок. – Если придет хоть один дурак. Кто ж не знает, что любые сведения, добытые без помощи «яда правды», можно объявить ложными?
- Надо же создать хотя бы видимость расследования.
- Позволь спросить, светлейший. Зачем всенародный траур? Авессалин – раб, пусть и главный евнух. Не велика ли честь?
- Шолок, не ты ли учил меня: государь не должен оставаться равнодушным к человеческим потерям. Пусть народ знает, что я скорблю и о последнем рабе.
Писец выронил перо, согнулся, издав странный звук, словно поперхнулся. Калтан тут же удалил болезного на излечение от скептических колик. Да и остальные чуткие уши прогнал за дверь.
- Чем тебе не нравится объявленный траур, верный мой Шолок? – лениво поинтересовался повелитель, просматривая какой-то свиток.
Толстяк в растерянности моргал свиными глазками. И калтан, изобразив величайшую скорбь, преподнес вероломному карлику еще одну пилюлю:
- Да, траур есть траур. Придется тебе подождать с избранницей. Она пока останется во дворце… Ох, точно! Я же тут сгоряча наобещал обойти ночью весь гарем, а утром казнить остатки, к кому не успею! - он, не глядя на окаменевшее лицо карлика, вызвал слуг, привычно отменил предыдущее распоряжение по сералю, а в утешение распорядился каждой красавице выдать по серьгам к новым платьям.
Карлик печально покачал крупной седой головой:
- Твоя правая рука не знает, что делает левая. Ты все еще, как мальчишка, играешь властью, а не правишь. Иногда ты мудр, но чаще глуп. Ты непоследователен в решениях. Устраиваешь вулканы на ровном месте. А кому понравится жить на вулкане? Ты непредсказуем.
Жесточайшее оскорбление в мире Вавилора. Непредсказуема только нечисть и сумасшедшие. Калтан откинул свиток и взял следующий со стола, заваленного рукописями. Он давно привык к периодическим выволочкам от наставника-коротышки, и не думал гневаться. Но морщинка недовольства прочертила высокий лоб Зверя: ему дали понять, что безумного калтана свергнет во мгновение ока первый же здравомыслящий карлик.
Не получив ожидаемой вспышки гнева, подтвердившей бы вывод о ненормальности правителя, Шолок согнул палку в другую сторону:
- Ты обещал мне девушку, так позволь забрать ее, светлейший.
- Через три дня, - непреклонно ответил Зверь.
- Ты делаешь ошибку. Ей нельзя здесь находиться.
- Объясни, почему. И не забудь рассказать, как ты спас сестру Керрида и потом ежемесячно ездил к ней в обитель Псов.
Шолок крякнул от изумления.
- Я вижу, ты многое успел за утро, светлейший, - он покосился на ворох свитков и манускриптов, рассыпанных на столе. Нет здесь никаких намеков на истину, уж об этом-то карлик давно позаботился. - Но в тот печальный день я спасал тебя. И ты знаешь, что сестра Керрида не успела родиться. Калтанну Варах сожгли беременной.
Зверь вытащил из рукава халата и бросил ему свиток – рваный, покрытый ржавыми пятнами и копотью.
- Читай! Твоей рукой писано.
- Где ты нашел это? – бережно развернув пергамент, спросил Шолок.
- Сивва проговорилась ненароком. И я приказал обыскать каждую щель в ее каморке, пока она уговаривала меня убить Ребехкару.
- Опять старуха мутит воду! – проворчал карлик.
Послание он помнил наизусть. Глупо было оставлять такое свидетельство, но Сивва согласилась помочь ненавистной калтанне Варах только при условии, что у нее будет клятва Шолока в письменном виде.
«…Да будут милостивы к тебе боги Азды, провидица Сивва! Тебе не за что себя упрекать: ты спасла кровь Асахидов, и не дала свершиться злодеянию. Не бойся за Звереныша. Клянусь, рождение калтаниты не приведет к гибели твоего любимца. Я сам умру, но не допущу того. Не все пророчества свершаются по писаному, тебе ли не знать, провидица…»
Припертый к стене столь весомым аргументом, как клочок вовремя не сожженного пергамента, карлик поведал, как полтора десятка и еще три года лет назад он бок о бок с сарукарами сдерживал бунтующую толпу, пока уже плененная калтанна Варах не родила девочку. Только тогда ведьму с подушкой под платьем повели на костер.