Вожак повернулся к всаднице в красной маске, с темной гривой кудрей под развевающейся алой накидкой, рассмеялся: «Ты просила? Я принес тебе, любимая». Ее рука поднялась, рукоятью хлыста указывая на воинов в серых куртках боевых Псов и в сине-звездных плащах сарукаров: «Ты им принес, мой Зверь».
Сивва помнила, как осиротевший калтанит дрался на деревянных мечах с Шолоком. «Ты пойдешь с нами на охоту, няня?» Она вытаскивала занозы из его огрубевшей маленькой ладони, целовала черные непослушные вихры. Она помнила, как он лежал с горячкой после купания в ледяной воде, гладил ее руку: «Нянечка, я так тебя люблю! Прости, что огорчил тебя».
Она видела, как император Зверь шел, улыбаясь, мимо бесконечного леса кольев, увенчанных трупами нелюдей. Он остановился у кола с еще живым вэльфом - кровавая пена пузырилась и стекала с губ казнимого. Вэльф приподнял голову, глянул яркими желтыми глазами поверх седеющего императора, словно в глаза прозревающей Сиввы посмотрел, и она уловила сквозь хрип и бульканье: «Будь ты проклят во всех веках, Кровавый Зверь! Будь проклята твоя Вавилорская шлюха! И дети тво…» Женщина в красной маске, разметав кудри в невероятном прыжке, ребром ступни перебила ему горло.
Провидица не хотела этого видеть. И ослепла от слез и боли.
- Я не хочу – так, - шептала Ребах. – Такого не будет. Не будет. И Владыка должен жить. И все они, все!
Поддавшаяся страху Псица до смерти останется трусливой шавкой, - обхватив голову ладонями, вспоминала Ребах. И пусть. Даже шавка от отчаянья может вцепиться в пятку льву, отвлечь и не дать перегрызть горло миру.
Потому Зверь не должен стать Псом. Не должен даже знать об этой возможности. Ведь и Сивва ничего ему не сказала о такой вероятности его судьбы. Но еще он не должен проявиться, ибо тогда свершится другая судьба мира и придет Ничто.
Как разрешить эту развилку, проскользнуть между двумя страшными дорогами будущего? По какому бездорожью идти и творить новый путь, чтобы выполнить волю Бога?
Тогда, у реки, и решила Ребах попасть к Зверю, чего бы ей это ни стоило. И подстреливших ее пробужденных она восприняла как невольных посланников Бога, остановившего ее сумасшедший бег и направившего на путь долга. «Пройди путь!» - велел ей Бог. И она вручила свою жизнь Звездным Пряхам Пути.
Она вздрогнула, когда скользкий как змей лекарь Джаммир появился перед ней с чашей в руках. Запротестовала. Но сухонький равесец с лихорадочно блестевшими глазами, жестко сказал:
- Приказ калтана. Необходимо вывести яд!
- Вместе с кровью? – возмутилась Псица.
Увлекшись спором, она слишком поздно услышала шорохи у окон и осознала присутствие Гончих только тогда, когда шею лекаря захлестнула тонкая петля, мгновенно перерезавшая ему горло.
Если бы не наставник Мондорт, Псица могла бы убежать от напавших, наряженных сарукарами. Из четверых Гончих, проникших в окна, двое уже мчались по звездному небу к Хозяину - с распоротыми осколками разбитого кувшина горлами.
Она уже собиралась, увернувшись от лап Пса, сигануть в окно, но наставник влетел в дверь с криком:
- Держись, девочка! Стоять, Псы!
Гончие шарахнулись к стенам, замерли с недоуменными рожами.
- Я же говорил: северянку взять надо! – прошипел наставник. - Вы что, ослепли? Это же наша Ребехкара! Эх, тупицы… Идите, ищите рабыню-северянку.
Уцелевшие Гончие с виноватыми глазами скользнули за дверь. Ребах чуть расслабилась. И тут же поплатилась: щелчок пружины еще услышала, но уже не смогла уклониться от выпущенной иглы.
Она ее выдернула из солнечного сплетения, но парализующий яд моментально проник в кровь. И флакон Горрэгэрта она опять выбросила, как назло.
Ребах не уловила уличного шума за то время, пока ее, связанную и завернутую в ковер, тащили на руках. Передвигались, похоже, по тайным коридорам и подземным ходам.
Дважды стража останавливала переодетых сарукарами Гончих с такой странной ношей. Один раз Псы отбрехались. На второй раз, по резким выдохам и отвратительному звуку рвущейся под лезвиями плоти Псица поняла, что стражники оказались более бдительными.