Хитростью и силой Псы проникли в каземат, где никому не пришло бы в голову искать похищенную. Смотритель оказался подкуплен.
Ее вытряхнули из ковра – ненавистного рыжего цвета, не преминула отметить Псица – и натянули на голое тело грубую рубаху.
Стрельнув глазами из-под спутанной гривы волос, она запретила себе всяческие мысли, узнав в тонкогубом зеленоглазом юноше телепата Вилара. Но солнце плевком не погасишь, и она думала о любой ерунде, лишь бы не просочился ее ужас, лишь бы не вспоминать о том, о чем ее будут пытать.
Все казематы одинаковы – волглый заплесневелый камень в черных пятнах копоти от факелов и бурых потеках когда-то пролившейся крови. Грубые, тронутые ржой решетки, лязгающие за спиной замки. И невыносимый запах гнили, сырости и нечистот.
Этот отличался чистотой и даже претензией на роскошь: отчищенные от крови пыточные механизмы были разложены на крепком, до колена высотой, столе, покрытом красным ковром, испорченным длинной рыжей подпалиной. Рядом стояла тлеющая жаровня.
Заметив в углу изысканное резное кресло с вышитой шелковой подушкой и скамеечкой для ног, Ребах поняла, что калтан здесь частый гость. Это ее кольнуло. Впрочем, что-то не припомнит она прекраснодушных мягкотелых царей. Если таковые и были в истории Вавилора, то исчезали быстро и бесследно.
Пока не прошло действие парализующего яда, Ребах мысленно рылась в летописях, припоминаючи истории царств. А двое Гончих с узкими кинжалами наготове не сводили настороженных взглядов со связанной Псицы, брошенной на каменный пол.
А когда Ребах смогла пошевелиться, то уже не пыталась повторить участь Керрида: наставник Мондорт, пощелкивая черными бусинами на нитке, сухим равнодушным голосом предупредил, что ей не дадут слишком легко расстаться с жизнью.
Вздумает задохнуться – надрежут гортань и заставят дышать через тростинку. Но тогда Псица уже не сможет ни вымолить, ни заслужить прощение, а телепату Вилару ее речь без надобности – и мыслей хватит для беседы.
В девушку влили настойку корня жизни – через нос, не сумев разжать стиснутые зубы без риска лишить ее языка - и теперь с надорванной ноздри текла кровь, а сердце колотилось, как бешеное, замучаешься останавливать.
И следующая порция насильственного питья, как предупредил учитель, будет уже с щепоткой «яда правды». Рано или поздно будет: ей не верили, хотя она почти и не врала, рассказывая Мондорту о ночи посвящения.
- Дункан не способен провести обряд, - качал головой Мондорт, и седая косичка забавно прыгала по могучим плечам, обтянутым рыжей мантией. – А посвящение ты прошла полноценное: вся Стая, до самых дальних обителей почуяла новую Псицу. Ребехкара, не упорствуй.
- Меченый – телепат, он мог вызнать ритуал у Керрида.
- Мы не дети, - говорил ей наставник. - Мало ли вокруг нас телепатов? Даже с таким даром не просто вызнать таинства.
- А татуировка? – не сдавалась Ребах. - Это не печать ордена. Не сама же я себя изрезала. И твой телепат подтвердит – я правду говорю.
«Вилар, тебе же не понравится сумасшедшая даже с крутыми бедрами. Ты же подтвердишь, зеленоглазый?»
Мондорт поморщился, покосившись на кивнувшего телепата.
– Мы хорошо тебя знаем, девочка. Ты ухитряешься и телепатов водить… хм… за нос, скажем так. У Вожака могли быть причины изменить традиционную печать для особого задания.
- Я все рассказала, что видела, - Ребах устало закрыла глаза. Сказала она, конечно, не все. А о разговоре с Меченым так и совсем умолчала по привычке не демонстрировать слишком много знаний сразу. – Вы просто будете орудием Дункана. Он хотел меня уничтожить, и отомстит мне руками ордена.
- За что ему мстить?
Пришлось и это рассказать. Без лишних подробностей, разумеется, вроде имени и примет будущей Владычицы, белокурой Радоны. Это знание она приберегла как последний козырь в борьбе за жизнь.
- Глупая девчонка! - наставник рванул бусы так, что они порвались, и бусины покатились черными виноградинами по каменным плитам. – И ты молчала столько лет, зная имя следующего Владыки? Говори!
Ребах, мысленно напевая песенку, облизнула окровавленную губу.
- Вот этого я тебе не скажу. Только Вожаку Псов открою.