И страшная догадка обожгла ее: она бредит, сошла с ума от «яда правды».
Одежда на ней была та же, что и в каземате – грубая серая рубаха в пятнах крови, пота и мочи после многочасового допроса с пристрастием. Вонючая рубаха была слишком реальной, такой же неуместной в дивном сне, как очко в королевском троне.
Она ущипнула себя за руку и не почувствовала боли. И с мрачным удовлетворением увидела, что ее ладони мерцают, как тела пифий, заблудших во времени.
Если она ускользнула в бред, то и это неплохо: наставник Мондорт не добьется от нее ни слова правды.
- Пей, Ребах, время уходит! – приказал Зверь.
- Разве можно пить свет? – изумилась Псица.
Она зачерпнула горстью жемчужную влагу, коснулась губами. Ей показалось - она просто вдохнула чистый, обжигающе ледяной воздух. И страшную, сокрушающую мощь звезд. И бесконечную радость творения.
- Наверное, я умерла, - радостно сказала Ребах.
Бог-Зверь улыбался. Его пылающие солнцем губы коснулись ее лба и сожгли Псицу дотла.
- Возвращайся, свет моего сердца. Теперь не опасно.
«Почему ты меня прогоняешь?» - хотела спросить она, но не успела: развеялась хлопьями пепла.
***
Гончие разжали тиски, высвободили голову Ребах. Улыбкой тихого счастья светилось ее лицо. Полуприкрытые ресницами глаза застыли, не мигая. Но сердце билось тихо и ровно.
Мондорт повернулся к Вилару, в беспамятстве съехавшему с кресла на пол. Теперь еще этим слабаком заниматься. А командор убеждал, что мальчишка – лучший телепат ордена! Каковы тогда худшие?
Наставник поднял валявшуюся шелковую подушку, швырнул в кресло. Все пошло не так. Всегда все не так, когда дело касается Ребехкары и… Меченого.
- Мы теряем лучших, - вздохнул учитель. – Впрочем, из такой строптивой Псицы было бы мало толку. Как и из Дункана. Ими сложно управлять.
- Значит, «яд правды» не так надежен, как о нем говорят? - сделал вывод бугай, подняв товарища с пола, и парой пощечин едва не свернул тому шею.
Вилар застонал, затряс головой.
- Псица предупреждала, что отрава на нее не подействует, - возразил телепат, привычно выцепив не успевшую угаснуть мысль в неповоротливом разуме Гончего.
Мрачный учитель огромным рыжим тараканом бегал из угла в угол.
- Как я мог поверить ее словам? До сих пор яд действовал безотказно! - Мондорт еще раз прошелся по темнице. Рассыпанные бусины похрустывали под ногами. Он знал, что орден не похвалит его за бесполезную потерю. Псица не ответила ни на один вопрос.
- Развяжи ее и переодень, - приказал он широкоплечему. - Утром повезем в Хорон, пусть живет в назидание Псам.
- В клетке, - радостно кивнул бугай, - а то она и так была буйнопомешанная.
И Мондорт запомнил его радость, как подлежащую искоренению.
Излишняя жестокость такая же помеха разуму, как и мягкотелость.
Когда с Ребах сняли рубаху, даже глаза наставника округлились: кошмарная татуировка стала черной, из пор кожи проступал пот и, моментально высыхая, осыпался угольным пеплом.
- Отойдите, - приказал наставник Гончим. - Хорошенько вымойте руки и найдите мне любое животное.
Пока они бегали, старик приказал продажному смотрителю принести ему какую-нибудь посуду. Потом соскреб в принесенную чашку щепоть пепла, укрыл спящую Псицу, не снимая ее с пыточного стола и тщательно связав по рукам и ногам. Долго оттирал перепачканные ладони. Его руки дрожали. Хорошо, что молодые Псы не видели панического страха на лице старого наставника.
Когда Гончие притащили бродячую собаку, Мондорт, надев на нее ошейник с шипами, закрепил конец цепи в кольце, вмурованном в стену, плеснул воды и накрошил хлеба в ту же чашку, куда собирал странный черный порошок с тела девушки, покормил животное, обрадованное неожиданной дармовщиной.
Собака забешенела, еще не доев. Кинулась на Мондорта, насколько позволяла короткая цепь, зарычала, роняя желтую слюну. И сдохла через минуту. Именно так «яд правды» действовал на животных.
Смутная догадка Мондорта перешла в уверенность: уродливая татуировка на теле Ребах каким-то образом исказила действие отравы, лишив Псицу ума сразу, без промежуточного всплеска правдолюбия.