- Дитятко! – взлетел отчаянный вопль.
Сквозь толпу продирался невообразимо пестрый, обширный ворох тряпок. Толпа почтительно расступалась под мощным напором калтанской няни.
– Зачем ты вернулся, мальчик мой? – причитала она. - Зачем?!
Ее задержали сарукары, не позволив броситься на грудь повелителя, и старуха, опустив голову в ладони, тихо зарыдала.
Владыка прохрипел обращаясь к Зверю:
– Так-то ты встречаешь гостей, калтан Звердрикр?
- Хороший гость не нарушит обычаев в доме хозяина. Это моя наложница.
- Хороший гость не даст ошибиться хозяину. Ты не ведаешь, кто она. Еще немного, и девушка умрет.
- Я сам разберусь. Если она умрет, то здесь.
Владыка побелел от гнева, стал как ледяной торос – руки державших его волуров аж заиндевели от холода. Рунгар заметил, что кровь перестала сочиться из спины раненого, словно замерзла в жилах. Резкие складки пролегли у губ белоголового.
- Не позволю, - сказал он так, что услышал каждый на обширной площади, плотно набитой сбежавшимися невесть когда людьми, вытягивавшими головы, чтобы не пропустить ни одной подробности.
Калтан шагнул к нему.
- Здесь я - повелитель.
Его воины с лязгом обнажили клинки.
- Уже нет, - холодно прищурился белоголовый. - Тебе быть, непроявленный!
С неимоверным усилием он шевельнул рукой. Сверкнул перстень с камнем, словно свитым из двух струй воды – серебряной и золотой.
И слово Веры и Воли, короткое, звучное, как удар колокола, прогремело:
- Стань!
И снова жуткая тишина охватила мир, затаивший дыхание.
Калтан глянул на солнце. Проявлять вампира средь бела дня - убийство. Вот вам и крылья… были бы.
Но не стало. Человек не потерял человеческий облик.
Зверь усмехнулся, не скрывая облегчения, чуть развел в стороны руки – вот, мол, стою, куда еще становиться – и повторил:
- Оставь девушку.
Рунгар оцепенел: такого просто не могло быть. Слово Владыки - не стекляшка, оно рушит все клетки, в которых заперта истинная сущность человека. Если только… Если только он не Слуга Бужды или не Пес.
Белоголовый тоже понял свершившееся, гневно сверкнул глазами:
- Ты… Пес!
- Вожак Божьих Псов, - улыбнулся калтан. - Ты бессилен, натх.
И вдруг пестрая птица, притихшая за спинами стражников, встрепенулась. Старая Сивва закричала:
- Что же ты наделал, дитятко? Что ты сотворил с собой, калтан мой ненаглядный? Ты взял крылья моската! Я же предупреждала тебя, родненький. Нельзя тебе было на Песью скалу. Нельзя-а-а!
Старуха с неожиданной силой оттолкнула почтительно державших ее под локти стражников, вырвалась, побежала, отчаянно взмахнув руками…
Две стальные искры сверкнули, вылетев из ее ладоней, и маленький командор Шолок, прыгнувший прямо из седла наперерез, упал.
Зверь схватился за горло.
Сарукары и Псы взревели, подняли на мечи выжившую из ума Сивву, бросили к ногам калтана. Из-под его ладоней, прижатых к горлу с торчавшей рукоятью дротика, толчками выплескивалась кровь, растекаясь по груди, под ноги, на груду мертвых пестрых тряпок.
Он постоял мгновенье, хрипя и булькая, вперив стремительно пустеющий взгляд в глаза Владыки, и осел на руки сарукаров.
- Стань! – подавшись вперед, прохрипел натх. – Еще возможно жить, Зверь. Живи!
Умирающий человек дернулся, покрылся молочной мерцающей дымкой.
Воины отпрянули, бросив тело калтана в пыль. И вот уже там, где лежал поверженный повелитель Равесса, содрогался, словно огромное сердце, комок кровоточащей, выворачивающейся наизнанку плоти.
Люди с воплями побежали прочь, натыкаясь друг на друга.
- Боги и демоны! - попятился Рунгар. – Что это?
Сотни раз наблюдал он проявление нелюди, но никогда еще оно не выглядело столь отвратительным, ужасающе неправильным. Обычно люди изменялись вдруг, во мгновение ока. В одной мощной вспышке становились нелюдью.
А здесь – тело пузырилось и лопалось, со свистом вырывались сгустки тьмы, извиваясь, как змеи, пытаясь соткаться в черные крылья. И распадались, с хлюпаньем втягивались обратно. Бурлившая плоть тут же выстреливала белоснежными лучами, ощетинивалась, словно мечами, сверкавшими на солнце. И проваливалась сама в себя.