Москат замолчал. Действительно, откуда-то слышался странный прерывистый гул, и скала еле ощутимо дрожала, как от далекого землетрясения.
- Это не речь, а землетрясение. Нас тут не прихлопнет? – запрокинув голову к своду, спросил он.
Тритон пробурчал что-то невразумительно обнадеживающее.
- И зачем Владыке свой язык, когда он единственный в мире проявленный натх? – не успокоился Горрэгэрт. - И как он добирается сюда после ранения?
- Это у человеческой тени хребет покалечен.
- Так он же всегда вне тени, в истинном теле.
- Да? - тритон почесал сизую шевелюру, выколупал ракушку, брезгливо осмотрел зубчатые створки и засвистнул подальше. Ракушка обиженно прошлепала по воде, сбулькнула. – Я считал, наоборот, он из тени почти и не выходит. Как бы он тогда с людьми разговаривал?
- Тоже верно. Ладно, над этой загадкой пусть Дункан голову поломает.
- Я вот думаю, может, натхи – боги земные? Что-то слишком много они умеют.
- Сволочи они аздовы! - сплюнул москат. – Палачи и предатели.
Тритон вздохнул.
Вся Братчина считала натхов виновными в насильственном удержании истинных сущностей в непроявленном виде. Древние саги брательников сочились болью в каждой строке: кто еще мог связать и погрузить в немощную людскую плоть души земных вэльфов и морских дэльфов? Кто, кроме натхов, способных дотянуться до чужого сознания даже сквозь время? Кто, кроме белоголовых, сумевших найти упряжь даже для неуязвимого демона - нига?
Серебристая от водорослей поверхность озерка всколыхнулась, светящиеся нити закружились в медленном завораживающем танце. Из воды вынырнула круглая голова дэльфа, что-то свистнула.
- Там еще Владыка, - перевел сизогривый. – Что-то долго он сегодня.
- Жэхр, мне бы поближе подобраться.
– Тогда по верху иди, по воде не попасть. Тут по левую руку трещина будет, не пропусти. Проползешь, там еще две пещеры. Все время налево забирай.
Москат проклял и стихию земли следом за водной, когда продирался по узкому, ощерившемуся каменными клыками лазу.
Какая бы тьма ни царила под землей, на эту сторону мира уже пришел день, и его дыхание, отнимающее силы, вампир чувствовал даже сквозь толщу каменной породы. Потому не мог Горрэгэрт просочиться в трещину клочком мрака, берег силы для того, кто лежал бездыханной глыбой внутри скалы - древнего, как сама земля, врага.
И в результате москат заблудился в лабиринте пустых лакун и трещин, пропустив нужный поворот. Полежав с минуту, стиснутый со всех сторон камнями, как зубочистка в клыках тролля, он глубоко вдохнул холодный затхлый воздух, а выдохнул уже всего себя сгустком невидимого плотного дыма.
Собственно, моската не стало, если бы кто мог видеть происходящее.
Дым вызмеился из трещины, расползся редким туманом, нащупывая путь, и, просочившись в нужную сторону, втек в огромный грот, сгустился в трещине между валунами, громоздившимися в глубине.
Здесь было куда светлее. И невыносимо шумнее – пещера сотрясалась от грохота, словно внутри бушевала гроза.
Сила моската иссякла, и он вошел в человеческую ипостась, распластался на камнях, прислушиваясь к гудению и рокоту. Напрасно он боялся выдать себя шорохом: тут хоть заорись – никто не услышит. Но каков Владыка! Если это он, конечно, и Жэхр ничего не перепутал…
***
Два огромных белоснежных чудовища заполняли грот. Одно неподвижно лежало во внутреннем озере, отделенном от морской воды высокой каменной дамбой. Размеры озера тоже впечатляли – саженей двадцать в диаметре.
На дне этой круглой тарелки громоздились ледяные глыбы, отдаленно напоминавшие свернутое кольцом тело. Из воды торчали шипы, обломки крыльев. Для хвоста места уже не нашлось, и его кончик возвышался покосившимся сталагмитом, усыпанным алмазной крошкой, и сверкал на свету, проникавшем в пещеру.
Второй колосс несколько меньших размеров лежал у тарелки, как собака, потерявшая аппетит, и вздыхал, подобно седой горе. По его белоснежной броне пробегали то бронзовые, то серебряные отблески, и даже москат засмотрелся на дивный танец бликов, вспыхивающих при малейшем движении.