Наконец он остановился, опёршись на топор, как на трость. Перед ним лежала уже не человек, а просто груда окровавленного мяса и тряпок. Улыбка с его лица не сходила.
— Люблю этот момент, — прошептал он. — Тишина после симфонии.
Он снова присел, с любопытством разглядывая свою работу. Его взгляд упал на расколотый череп, в трещинах которого виднелась розовато-серая масса.
— А мозги-то... Говорят, вкусные. Надо попробовать.
Он протянул руку, собираясь зачерпнуть пригоршню, но его движение резко оборвалось. Из-за стены тупика донёсся шум — грубые мужские голоса, смех, тяжёлые шаги. Целая толпа. Они проходили совсем рядом.
Лицо парня исказила досада.
—Блядь, — выругался он тихо, но с чувством. — Совсем обнаглели, шастают, сволочи, где не попросят.
Он мгновенно оценил обстановку. рядом был мусорный бак, а перед ним лишь стенаю Он отшвырнул топор в тёмный угол, вытер ладони о брюки и, прыгнув на мусорный бак, схватился за водосточную трубу. Она затрещала, но выдержала. Он нашёл выступ в кирпиче, упёрся ногой в карниз и, сделав рывок, залез на крышу, и мельком глаза посмотрев на труп снизу, сразу же скрылся в ночи
В тупике осталось лежать лишь тёплое, бездыханное тело, над которым уже слетались первые мухи. А с улицы доносился весёлый, беспечный хохот, такой громкий и живой в этой немой, мёртвой тишине.
Квартира на Пятой улице.
Его звали Лекс. Не Александр, не Алексей — просто Лекс.
День, как и всегда, был длинным и выматывающим. Четыре часа утра — подъем. Холодная вода с крана в подъезде, кусок чёрствого хлеба. Потом — газетный угол на Торговой. Его молодой, звонкий голос выкрикивал заголовки о победах и пятилетках, пока пальцы не синели от холода и типографской краски. «Правда!» «Известия!» Купите газету, граждане!» Он улыбался покупателям той самой широкой, неестественной улыбкой, и они, не подозревая, улыбались в ответ симпатичному, бойкому пареньку.
После — семь часов в обувной лавке. Пахло кожей, воском и пылью. Он заставлял себя быть обходительным, внимательным, находить нужные слова для привередливых барышень и скупых хозяйств. Он втюхивал им лакированные туфли и грубые башмаки, мысленно представляя, как бы тот самый топор смотрится в интерьере их черепных коробок. Но работа есть работа. Деньги — есть деньги.
Вся выручка — жалкие гроши, отложенные на аренду, — уходила в карман домовладелицы, тётки Марфы, за четыре комнаты в старом, потемневшем от времени доме. Комнаты были пустыми, холодными, но просторными. Лексу нравилось это пространство. Он мог часами просто ходить из угла в угол, наслаждаясь эхом своих шагов, представляя, что он последний человек на земле.
В тот вечер, вернувшись с двойной смены, он вставил ключ в замок, но дверь была не заперта. Внутри, в прихожей, сидела тётя Марфа, попивая чай из его же кружки. Рядом стоял скромный чемоданчик.
— А, Лекс, вернулся! — женщина поднялась навстречу, её лицо расплылось в улыбке. — Я тут, значит, подумала... Ты мне всё жаловался, что тяжело одному такую сумму тянуть. Ну, я и решила.
Лекс медленно снял пальто, его лицо было маской вежливого интереса. Внутри всё замерло и насторожилось, как зверёк, учуявший незнакомый запах.
— Что решили, тётя Марфа?
—Две комнаты я сдаю. Девушке одной. Очень приличной. Эми звать. Она уже согласна. А тебе аренду, соответственно, уполовиниваем. Тебе же легче, дитятко?
Лекс не моргнув глазом посмотрел на неё. Его первым импульсом был яростный, внутренний протест. Его территория. Его убежище. Его пустота. Но разум тут же включил холодный расчёт. Деньги действительно были лишними. А одиночество... оно было необходимо, как воздух, но в нём таилась своя ядовитая скука. Новая игра? Новый объект для наблюдения? Возможно.
На его губах медленно распустилась та самая, широкая и бездушная улыбка.
—Конечно, тётя Марфа! Вы правильно решили. Одному, знаете ли, скучновато в таких хоромах. Я только рад.
Тётя Марфа, польщённая его реакцией, захлопала в ладоши.
—Вот и славно! Она сейчас вышла, магазинчик неподалёку нашла. Скоро вернётся. Ну, а я побежала!
Она юркнула за дверь, оставив его наедине с чемоданом незнакомки. Лекс обошёл его кругом, изучая каждую потёртость, каждую застёжку. Потом подошёл к окну в гостиной и стал ждать.
Вскоре дверь скрипнула, и в квартиру вошла она. Эми. Лет восемнадцати, не больше. Тёмные волосы, собранные в неаккуратный пучок, живые, яркие глаза, в которых плескалась какая-то неистовая энергия. Одета скромно, но со намёком на вкус.