— Чего, Псих? Говори. — Голос у Толика все равно звучал немного возбужденно.
— Слушай… И много пацанов проснулось, когда я пришел?
— Хм… — Толик задумчиво почесал указательным пальцем бровь. — Я, Клоп, Силач… Еще Шкет, по-моему…
Гнус обернулся к парню через три кровати от нас. Шкет был самым младшим в средней группе и самым мелким, за что и получил свое погоняло.
— Эй, Шкет… — начал было сосед.
Я подался вперед, схватил его за руку. Вроде бы совсем не сильно.
— Заткнись! Чё ты орешь на весь этаж? Просто уточнил. Не надо об этом по сорок раз говорить. А еще лучше — вообще не надо говорить. Ясно?
Толик нахмурился, посмотрел на меня, опустил взгляд на мои пальцы, сжимавшие его запястье. Потом резко побледнел и прошипел сквозь зубы:
— Эй, Псих, грабли-то убери. Больно! Сука, реально больно!
Я молча отдернул руку. На коже Гнуса остались лиловые следы. Мы оба уставились на них так, будто видим что-то невероятное. Хотя, по сути, так оно и есть. Потому что никаких следов быть не должно. Я схватил Толика еле-еле, чтобы остановить.
— Ну ты… сука… — Толик прижал конечность к груди и принялся ее баюкать. — Голову лечи, Псих. Чуть запястье не сломал. Понятия не имел, что ты у нас такой сильный…
Я не знал, что сказать в ответ, потому что сам пребывал в тихом ахере.
— И чего завелся? — продолжал сосед. — Никому не интересно, что ты исполнял ночью. Успокойся. А то, что глаза блестели… Так-то вообще не факт. Может, свет с улицы так упал. Часов в двенадцать во дворе кипиш был. Церберы метались как ненормальные. Я так понял, кто-то посторонний пробрался на территорию, и что-то там случилось. Они потом фонари до утра не отключали. Так, может, мне то свечение вообще померещилось. Всё, не ссы. Силач с Клопом и Шкетом только твой смех слышали и дебильное высказывание. Но ты же Псих, кто на это обратит внимание?
Гнус высказался и отвернулся в другую сторону. В тот же момент из обшарпанного динамика на стене раздался бодрый мотив государственного гимна. Следом — раздражающе счастливый голос диктора.
— … великий день, граждане Евразийской Конфедерации! — жизнерадостно вещал какой-то придурок, источая казённый энтузиазм. — Сегодня мы отмечаем праздник Авангарда! Ровно пятьдесят лет назад Девятка впервые предстала перед миром, поклявшись защищать покой Конфедерации! Давайте же возрадуемся, что эти одарённые заботятся о нас. Апогей, чей Дар остановил десятки цунами, предотвратил сотни землетрясений, спас миллионы граждан Конфедерации… Горнило, чьё разящее пламя за последние десять лет очистило неимоверное количество гнёзд преступности… Панацея, светлый ангел, который с помощью своего Дара исцеляет ежедневно тяжелобольных детей…
Дальше диктор перечислил остальных — Стикс, Штиль, Бастион, Мираж, Пульс, Вектор. У каждого — список добрых дел. Все безупречные. Все идеальные. Сокровища нации.
Я потер виски пальцами. Давление все еще оставалось, но уже не такое сильное. Зато до кучи появилось кое-что другое. Мне вдруг показалось, что мой слух стал… как бы это сказать… острее, что ли… Голос чёртова диктора буквально ввинчивался в мозг, будто он талдычит свою речь прямо мне в ухо.
А ещё… Я вдруг слишком сильно начал чувствовать запахи. Например, запах Клопа. Причем это был не физический «аромат», не телесный, а что-то другое.
Кисло… Да… Как от прокисшего молока.
Но, самое поганое, я четко понимал, что чувствую его вовсе не носом, не обонянием. Этот запах сразу сформировался в моей голове.
Повернулся к Гнусу. Прислушался к ощущениям.
Твою мать… Такая же хрень…
От Гнуса тоже пахло. Чем-то тёплым, металлическим. Похоже на слегка нагретый на солнце медный пятак…
Я закрыл глаза. Запахи не пропали — только сместились куда-то на периферию.
Что со мной? Какого хрена происходит?
Потупил еще пару минут, а потом списал это на удар головой. На последствия падения. Это было разумное объяснение. Я в него почти поверил.
Почти.
В коридоре раздался резкий, неприятный голос:
— Подъём, тунеядцы! Шевелите задницами! Сначала общее построение, потом зарядка и только после этого завтрак. Кто не работает, тот не ест. Все помнят⁈
В дверях нарисовалась массивная фигура.
Зубов. Старший воспитатель сегодняшней смены. Бывший военный, списанный по ранению — у него правая нога чуть подволакивает, но это не мешает ему гонять нас как здоровому. Жёсткий, сухой мужик с квадратным подбородком и взглядом замороженной рыбы. Он единственный, кого мы зовем по фамилии. Потому что если узнает, что дали кличку, будет локальный трындец.