А ведь он знаком кое с кем, кто курит именно такие сигары: Артур Кэмпбелл. Хотя, возможно, марка была другая, ведь есть десятки очень похожих. К тому же это было невероятно: Кэмпбелл не мог быть замешан в этой истории с изнасилованием. Это притянуто за уши…
Опустошенный алкоголем и воздействием мнемониума, малая часть которого все еще оставалась в крови, мозг психиатра был не способен к непрерывной концентрации внимания. Гибсон не стал протягивать дальше нить размышлений, однако все же решил сохранить окурок, сунув его в карман в тот самый момент, когда осматривавший машину снаружи полицейский заметил его присутствие, пристально посмотрел и даже шагнул в его направлении.
Видел ли он, как Томас наклонился и подобрал окурок с песка? Может быть, он счел, что предмет, поднятый им, представляет некоторый интерес для расследования?
Но Томас уже быстро удалялся. Полицейский было поднял руку, чтобы окликнуть незнакомца, но передумал. Это наверняка неважно. В любом случае незнакомец находился вне огражденной полицией зоны и мог сколько угодно собирать все, что попало.
Его коллега вышел из машины — можно было немного передохнуть.
Томас быстрыми шагами направился к себе домой. Оставалось только перейти улицу, но тут он наткнулся на чету Гринбергов, шедших в гости к своим лучшим друзьям, Стейнбергам, жившим в двух шагах, с целью обсудить эту невероятную историю. Они приветствовали доктора со смущением, граничившим с боязнью. Разве его не увезла полиция? Что, если ему удалось бежать и в таком случае он опасен? Хотя не исключено, что его отпустили вследствие недостатка улик. Как знать?
Томас кивнул им в ответ, не останавливаясь.
Первое, на что он обратил внимание в доме, — это диван, хладнокровно изрезанный неприятным типом, помощником инспектора Тамплтона. Гибсон задался вопросом, который при данных обстоятельствах звучал банально: компенсирует ли полиция стоимость мебели в размере приблизительно десяти тысяч долларов, если его невиновность будет доказана.
Но вскоре он начал думать о более серьезных вещах. Неужели он дошел до такой низости, как изнасилование Катрин, на это указывало немало обстоятельств, которые, впрочем, ему самому, особенно после того как он узнал, что они с Джулией не были ночью вместе, начинали казаться все более и более удручающими.
Томас оказался один где-то с девяти или десяти часов вечера. И все это время, вплоть до прихода горничной, он имел возможность совершить преступление, в котором его обвиняют.
Если быть точным, то около двенадцати часов! За двенадцать часов можно столько всего натворить! Он мог взять машину, поехать в клинику на поиски пациентки, сделать так, чтобы она покинула здание, ни у кого не вызвав подозрения, а потом…
Он прошел в ванную комнату, посмотрелся в зеркало и явно остался собой недоволен. В зеркальном отражении перед ним предстал опустошенный морально человек, перебравший накануне и потерпевший унизительное фиаско в объятиях очаровательной молодой женщины, и проспавший всю ночь как сурок. А может быть, это насильник, едва не ставший убийцей?
В его памяти возникла фотография Катрин, показанная инспектором: разорванное платье, распухшее лицо, спутанные волосы и эти странные перчатки не по размеру, по всей видимости принадлежащие ему. После того как он примет душ, необходимо все это проверить. Если он не обнаружит своих перчаток в «порше», тогда обстоятельства в самом деле будут против него.
Томас с некоторым трудом отогнал от себя образ лежащей в машине без чувств Катрин в этих ужасных черных перчатках.
Неужели он мог быть до такой степени жестоким, он, кто всегда выказывал абсолютную пассивность? Каким образом ему удалось заставить подавить создаваемые и укореняемые годами моральные устои, лежавшие в основе всех его поступков, поступков психиатра, человека исключительной порядочности, к тому же возглавлявшего дисциплинарный комитет клиники? Какую жестокую и неведомую доселе часть его существа мобилизовал мнемониум, превратив доктора в совершенно другого, незнакомого человека?
Он вспомнил репортаж о прозаке, недавно транслировавшийся по телевидению. На счет этого нового антидепрессанта приписывали множество случаев насилия: один мужчина избил свою жену, а мать семейства задушила двух своих малышей. В момент совершения преступления оба персонажа находились под воздействием прозака. Препарат, который в момент выпуска в продажу прослыл настоящей панацеей от психических расстройств, в настоящее время был запрещен.