Вик Джексон, сидевший справа от адвоката, придвинулся к нему с ошеломленным видом:
— Но это какая-то бессмыслица, Шмидт! Вы не можете позволить ей сделать это!
Впервые с момента их встречи несколько недель назад он не обратился к нему с привычным «доктор», что прозвучало почти оскорбительно. Внутренне он злился на себя за то, что воспользовался услугами этого якобы блестящего адвоката.
Шмидт попытался было его успокоить и урезонить: на данном этапе решение судьи является окончательным. И у его четверых подопечных и у него самого не было другого выбора, как только предстать перед судом в день, когда будет назначен процесс. Машина правосудия приведена в действие и, ничто не могло ее остановить.
— Мы столкнулись с истерией, я ничего не могу здесь поделать! — сказал он, закрывая свою папку.
Потрясенные не меньше, чем Джексон, трое соответчиков представили, в какой кошмар они угодили. Белый как полотно литературный критик Джозеф Харви нервно крутил в руках свою шляпу. Обычно многословный, он не мог выразить свое изумление тем, какой оборот приняло дело. Конечно, он не мог предугадать исход процесса, однако по меньшей мере был уверен в одном: коллеги-литераторы, ненавидевшие его, возможно, за полученное по наследству состояние либо разозленные его невыносимой претенциозностью (он строил из себя гения, хотя за всю свою жизнь не опубликовал ничего, кроме крошечного, правда тем не менее нашумевшего, эссе о Марселе Прусте), не упустят возможности раздуть эту историю и воспользуются ею, чтобы извалять бедолагу в грязи, припомнив ему его увлечение крысами.
Во всяком случае, от его привычной спеси не осталось и следа. Правосудие, словно смерть или неизлечимая болезнь, предоставляет возможность каждому, особенно тем, кто до этого не был потрепан невзгодами жизни, почтительно склониться перед судьбой.
Он искал ободрения у банкира Степлтона, сидевшего справа от него, последний, привыкнув к сдержанности банковских заседаний в изолированных от внешнего мира залах, в первый раз в своей жизни испытывал публичное унижение. Он теребил повязку на руке, как будто неосознанно пытался снять ее или сделать так, чтобы она исчезла, словно по волшебству.
Однако Томас и молодой прокурор заметили его перевязанную руку. Катрин говорила, что укусила банкира именно за руку и даже ударила его канделябром: Томас дорого бы дал за то, чтобы иметь возможность, заглянув под бинты, разрешить мучительный вопрос о том, есть ли там следы укуса.
Скорее всего банкира нервировал интерес, проявляемый Томасом и многими присутствующими в зале суда, поскольку Катрин, ловко подведенная прокурором к этому моменту, рассказывая об изнасиловании, пояснила, каким образом ей удалось ранить одного из издевавшихся над ней мужчин — человека, описание внешности которого совпадало с тщедушным обликом низкорослого лысеющего банкира.
Финансист во время этого рассказа проявлял завидное хладнокровие: не выказывая никаких эмоций, он спокойно держал перевязанную руку на столе у всех на виду. Но в атмосфере ожидания, воцарившейся в зале перед оглашением решения судьи, его вдруг охватила необычайная нервозность, словно вдруг до него дошло, что эта деталь может выдать его. Впрочем, он не сумел взять себя в руки, так как мысль о том, что придется объяснить жене присутствие девочек по вызову на приеме у Джексона, взбудоражила его.
Супруга банкира, находившаяся в зале, сверлила его подозрительным взглядом, ее зрачки сузились от злости и нетерпения. Банкир, увидевший ее разъяренное лицо, понял, что ему предстоит пережить настоящую бурю, ему необходимо подыскать оправдание, в которое она в худшем случае не поверит. Может быть, следует сказать, что он понятия не имел о том, что ждало его на этом вечере бывших выпускников, что он вернулся оттуда совершенно невинным. А при мысли о неминуемой огласке и административном совете он вздрогнул: финансисты всего мира боятся гласности, особенно той, что попахивает скандалом.
Что же до четвертого обвиняемого, то в глубине души он метал громы и молнии. С самого начала Губерт Росс не испытывал доверия к Шмидту: он предпочел бы прибегнуть к услугам своего собственного адвоката, который в прошлом уже неоднократно вытаскивал их с его знаменитым шефом из весьма щекотливых ситуаций. Теперь Росс горько сожалел о том, что не подчинился первоначальному импульсу, подсказывавшему, что следует замять это дело в самом зародыше, сунув деньги этой юной стерве: за деньги можно купить все, тем более что речь идет о какой-то безвестной нищей актриске. За пятьдесят тысяч долларов, что составляло ровно половину от суммы, которую они заплатили лишь за то, чтобы в адвокатской конторе открыли досье по их делу, эта психованная девица отказалась бы от своего дурацкого обвинения. А теперь ему придется столкнуться с представителями средств массовой информации, и, возможно, босс потребует его добровольного ухода в отставку (достаточно будет предложить его вниманию соответствующие бумаги, и бедняге ничего не останется, как их подписать). Впрочем, мэр может оставить все в подвешенном состоянии, пока не закончится вся эта неправдоподобная история.