G. Adler (1996) уверяет, что на том основании, что «примитивные» языки часто не имеют средств для выражения «эго» («первые семиты не говорили: «Я убиваю», а говорили: «Здесь вот убийство»), в истории существовала фрагментарность Я, а индивидуальность не осознавалась. Идентификация им отделяется от персонификации. Однако следует помнить, что Я содержит также интерперсональный элемент, именно поэтому даже в архаической культуре существовало личное чувство вины за совершённое убийство и стремление разделить ответственность за него с другими.
С эволюционной точки зрения анималистическая одержимость, возможно, указывает на филогенез Я и близка тотемистическому ритуалу. Не меньший интерес представляет изучение не только наличия в нашем сознании тотемов волка, змеи, медведя, леопарда, умершего, реактивного двигателя или компьютера и т. д. и всего круга отношений с тотемами (в том числе их имитация), но и фактического наличия других временных измерений (онтогенетическое, историческое, филогенетическое). Неясно, каковы измерения (пространственные, предметные характеристики Я) этих состояний сознания и как они относятся к актуальному сознанию. Так, например, даже характеристики домашнего пространства для тотемических Я, Я в детстве и историческом времени различны в цепи «нора (гнездо) — пещера — дом». А возможно, Я должно быть множественно, как это всегда заметно у подростков в их кризисе идентификации и путанице ролей. Мы пред полагаем, что в отдаленном будущем наша готовность к многоличностности может пригодиться, по крайней мере для коммуникации в непривычной среде, то есть многоличностность — это перспективный эволюционный признак, от которого в архаическом обществе избавлялись инициацией.
Будем полагать, что каждый человек «помнит» всю эволюцию, которая своим странным путем привела к тому, что этот человек есть. Как организована эта память, неясно, и еще более странно представить ее измерения во времени. То есть не только биологическая, историческая и онтогенетическая эволюции привели к тому, что он, этот человек, есть перед нами, но он может существовать в нашем времени концентратом иного времени. Он может быть на иной стадии биологической эволюции, являться представителем IV века, наблюдаемым в XXI веке и в чем-то оставаясь ребёнком, при этом будучи взрослым. Эти три времени составляют бессознательную множественность, которая предполагает не столько необходимость интеграции, сколько естественное существование человека в этой множественности. Эта гипотеза — пока просто размышление, хотя и подтверждается целой серией серьезных наблюдений и расчетов. Это предположение опирается на представления обыденной жизни, умение жить вчерашним и завтрашним днём, экзистенциальное существование в прошлом и в проекте будущего, на противоречие семиотики времени в сознании и, наконец, — на круг расстройств, известных как многоличностные заболевания.
Парадокс заключается в том, что будущее находится впереди, но его достижение приводит к смерти, а следовательно, сближению с предками, находящимися в прошлом, то есть сзади (М. А. Новикова, из частных бесед). Разница в субъективном переживании времени есть лишь разница между «уже» и «еще». То есть прошлое и будущее разделяются лишь субъективно возможной деятельностью#. Неясно только, зачем это нужно, возможно, лишь для предсказуемости нашего поведения окружающими.
Одержимость в узком смысле этого слова означает бредовые идеи превращения в иное существо, чаще животное, однако подобное превращение может и не затрагивать мышление, а возникать только в сфере поведения.
По R Robbins (1996), специфической особенностью одержимости считалось то, что она манифестирует «изнутри». Он ссылается на епископа Монтегю, который в 1642 году различал способности Сатаны «заставлять жертву действовать и вселяться в нее», последнее и называлось одержимостью. В период раннего христианства одержимость и бесноватость совмещались в «одержимость бесами». Бред одержимости в классической психиатрии обычно связывают с ликантропией, обращением в волка. Проблема одержимости аналитически понятна. Ясно, что символика данного явления по крайней мере амбивалентна (позитивна\негативна и т. д.), и эта амбивалентность прослеживается вплоть до биологических основ. В архаической культуре болезненные переживания связывались с дурным глазом, духом, демоном, тотемом. В этом смысле проблема осознания болезни в культуре в значительной мере связана с тем тотемическим персонажем, который наделялся способностями к управлению.