Что же с Кэри случилось? Ясно, что он не был похож на окружавших его мальчиков и девочек. Он никогда ни с кем не дружил, ни к кому не был привязан. Кэри даже со своей матерью не был близок, что могло быть связано с тем образом жизни, который она вела. Во всяком случае, если бы он и обладал способностью ладить с людьми, мать никоим образом не помогла бы ему в этом. Но Кэри никогда не выражал и какой-либо активной враждебности или обиды в отношении кого бы то ни было. Всякое проявление либидо и мортидо ограничивалось рамками грез. В реальной жизни он никогда никого не поцеловал и не ударил, зато в своих фантазиях и половые сношения имел, и убивал.
Он имел так мало опыта в отношениях между людьми, что в тех редких случаях, когда пытался сблизиться с кем-то, его неуклюжесть все портила. У Кэри не было возможности и, наверное, не хватало способностей научиться опытным путем строить правильные и полезные образы человеческой природы в соответствии с Принципом Реальности, как этому учатся дети, имеющие нормальных родителей. Сложившиеся в его сознании образы Джорджины и ее подружек не вполне соответствовали действительности, и он плохо представлял себе, как они реагируют на его слова. Образ же Дафны Патерсон был совершенно искажен.
В конце концов по причинам, о которых мы не знаем, этот нарыв прорвало. Неудовлетворенные объектные либидо и мортидо Кэри усилились настолько, что полностью подавили Эго; его психика полностью открестилась от Принципа Реальности, и Ид получило полную власть на его мысленными образами, изменив их согласно своим собственным желаниям и собственной картине вселенной. Мы помним, что Ид считает центром мироздания индивида, который, в глазах Ид, бессмертен, всемогущ и способен влиять на любые обстоятельства одним пожеланием или силой мысли.
Искажение восприятия становилось все более очевидными по мере того, как Эго теряло контроль над его разумом. Изменилось представление Кэри о своем лице, об окружающих людях, своем месте в обществе, изменился даже образ сырого мяса в магазине. Оно перестало быть неодушевленным предметом и обрело как будто личностные черты, пугавшие его до тошноты.
В противостоянии между инстинктами Ид и Эго образы эти настолько запутались и смешались, что Кэри уже не мог отличить новые образы от старых, выдуманные от реальных. Он уже не знал, видел ли он раньше сюжеты, возникавшие в его сознании; когда что-то происходило впервые, у Кэри было ощущение дежа вю; и в половине случаев он не знал, грезит он или видит наяву.
В то же время все напряжения, до того получавшие лишь воображаемое удовлетворение в его мечтах, вдруг вырвались наружу, но совершенно нереалистическим и нелепым образом. Вместо того чтобы выражать их посредством здоровой любви и ненависти к другим людям, он вложил свои желания в головы других, и ему казалось, что эти желания направлены на него. Он как будто проецировал свои чувства на экран и смотрел кинофильм «Любовь и ненависть» с Кэри Фейтоном в главной роли. Собственно, он это делал и раньше, всю свою жизнь, ведь его мечты представляли собой очередные серии «Любви и ненависти», где он покорял сердца красавиц и убивал негодяев-соперников. В каком-то смысле единственное отличие состояло в том, что теперь он проецировал свои фильмы вовне.
Однако, будучи больным, он не узнавал в этих фильмах свои собственные чувства. Он полагал, что они принадлежат другим актерам, не понимая, что сам является автором сценария. Поскольку он не признавал это странное кино своим творением, оно пугало его мощными драматическими либидозными и мортидоз-ными влечениями, как испугало бы любого человека. Но никто другой этого видеть не мог, и потому никто другой не мог понять его возбуждение. Если бы дежурный сержант видел мир таким, каким он представлялся Кэри, когда тот пришел искать защиты в полицейский участок, то, может быть, и сам стал бы взывать о помощи.
Итак, на этой стадии болезнь Кэри состояла в неспособности узнать свои чувства, поэтому он воображал, что это чувства других людей, направленные на него. Психиатры называют это «проекцией», можно было бы назвать это также «отражением». Либидо и мор-тидо Кэри не направлялись нормальным образом на других людей, а проецировались на них, затем отражаясь на него самого. Вместо того чтобы признаться в своем желании убить кого-то, он воображал, что другие хотят уничтожить его; вместо того чтобы любить женщину, он представлял, что она без ума от него. Так Кэри прятался от чувства вины, которое непременно возникло бы в обоих случаях, займи он агрессивную позицию. Он довел себя до такого состояния, что инстинкты Ид должны были хоть как-то вылиться наружу, и, не имея возможности выразить их напрямую (по неизвестной нам причине), он должен был «получить добро» со стороны Суперэго, внушив ему ложное убеждение, что инициатива исходит от других. Проецировать любовь и ненависть и отвечать взаимностью на эти воображаемые чувства, якобы направленные извне, — весьма интересный способ избежать угрызений совести, но какую цену приходится платить за этот окольный путь выражения либидо и мортидо! Кэри почти год провел в больнице, пока с помощью доктора Триса не сумел поставить инстинкты своего Ид под контроль своего Эго.
Невроз, как уже было сказано, представляет собой пусть сопряженную с трудностями и проблемами, но успешную защиту от попыток бессознательных желаний Ид проникнуть в сознание. Если же плотина рушится и бессознательное Ид берет верх над Эго, мы имеем дело с психозом. В случае Кэри первой линией обороны был общий паралич всех внешних проявлений инстинктов Ид, так что они получали облегчение лишь в грезах. В первой главе мы уже упоминали этот «тормозящий» тип личности со слабым «барьером» между бессознательным и сознательным отделами психики и хрупким «барьером» между сознанием и внешним воздействием; мы отмечали, что такие люди желают, чтобы мир изменялся в соответствии с их образами, но ничего для этого не предпринимают. Из истории Кэри становится ясно, почему барьер между грезами и действием у таких индивидов именуется «хрупким». Когда он рушится, он в одно мгновение разваливается полностью, а не постепенно, так что инстинкты Ид прорываются наружу мощным неудержимым потоком.
Пока бессознательное Кэри находило выход лишь в мечтах, это никому не причиняло вреда; разве только он сам тратил время и энергию на это бессмысленное занятие, не укреплявшее силу его духа и не приносившее пользы ни ему самому, ни обществу. Но когда барьер между фантазиями и действиями рухнул, Кэри стал опасен для себя и других, и его пришлось изолировать. Обществу пришлось защищать его от его собственных скандальных бессознательных желаний, пока он психически не окреп настолько, чтобы справляться с ними самостоятельно.
В начале главы мы упомянули о том, что болезнь Кэри прошла четыре стадии.
1. Сначала — и этот период составил большую часть его жизни — он страдал «простой» неспособностью устанавливать нормальные связи с людьми через открытые проявления либидо и мортидо. Он никого не любил и ни с кем не дрался. Его напряжения были заперты в нем самом. Где бы он ни работал, занятие свое он не любил. Он не умел ладить ни с людьми, ни с обстоятельствами. Он просто плыл по течению через работу, через людей, внешне не выказывая никаких чувств по отношению к тому, что его окружало. Такое психическое состояние называют «простой шизофренией». Можно сказать, что он вел себя так, словно запасов либидозной и мортидозной энергии у него хватало лишь на грезы. Казалось, он точно так же страдал от недостатка психической энергии, как анемичный человек страдает от недостатка физической. Это впечатление было, однако, не совсем правильным, поскольку, как мы знаем, чувства исподволь накапливались в нем. То, что казалось «простой» недостаточностью эмоций, по крайней мере, отчасти было «сложной» неспособностью нормально выражать свои чувства.
2. Когда у Кэри произошел срыв, о котором возвестило появление необычных ощущений, либидо и мортидо начали проецироваться на внешний мир. Он увидел свои собственные чувства отраженными от других; как свет, отраженный зеркалом, человеку со спутанным сознанием может казаться излучением самого зеркала, так и Кэри воображал, что его любят или ненавидят люди, почти его не знавшие. Он слышал голоса и видел образы, подтверждавшие его спроецированные чувства. Кроме этих заблуждений, или ложных убеждений, важную роль в его болезни играла тенденция неправильно судить о «значении» тех или иных вещей и событий. Он видел в малейших жестах и случайных движениях окружающих огромный смысл для себя, связывая их со своими чувствами. Мясо в магазине казалось ему теперь более значительным, чем обычно, настолько значительным, что его начинало тошнить. Если кто-то в ресторане закуривал сигарету или облизывал губы, он считал, что это делается с умыслом передать ему важное личное сообщение или пригрозить. И все эти новые значения вещей приводили его в замешательство.