Затаенное и злобное внутри ни то на весь ебливый людской род, ни то на себя же и обстоятельства подстегивают на одно точное и знакомое — преодолеть пару шагов, открыть — рванув на себя — дверь и выверено распотрошить, какой бы ублюдок там не был… взгляд испуганных серых глаз стопорит в мгновения, заставляя понять, что блядский вакуум есть на самом деле.
Мальчишка. Белоснежный рвано выдыхает, покачиваясь и в непонимании что происходит, переводит взгляд на раковину, а после вновь на него; столь перепуганный и однохуйственно в полной расфокусировке, в большей части не понимающий, что и зачем делает. Разодранный, в распоротой окровавленной толстовке и таких же запачканных джинсах. Вообще по нулям нихуя не соображающий…
Я же тебя похоронил… и заставил бы весь город кровавыми слезами умыться…
— Питч? — сиплым, но таким пиздец знакомым, только всё ещё не понимая происходящего, прикладывая руку ко лбу от того насколько все мутно и болезненно всё вокруг кружится. И при первом же шаге, таком самонадеянном, теряя равновесие и сознание заодно.
Всё ещё молчаливый ахуй, но реакции не подводят, и Питч моментально его ловит, дергая к себе и не дав ебнуться головой об ребро раковины. Какой же блядь он… С ебаными матами где-то в подкорке, и естественно — мальчишка невменяем, полностью в отрубе, и один взгляд на его закатанные рукава дает ответ почти на всё — накачали наркотой под завязку, только…
Блэк оседает вместе с Джеком на пол, проверяя сразу же пульс на запачканной шее, для той самой ебаной надежности давая своему уже сознательному окончательную зацепку — мальчика здесь и жив. В отрубе, искромсанный, под нескольким кубиками пиздец наркотического, и как всегда придется вытаскивать из коматоза и откачивать от последствий, но…
Ужас на миг прикрывает глаза, давая всему произошедшему сожрать сознательное и возродить по новому, отпуская себя полностью, но единственное, что сейчас играет роль и важно до жизненеобходимого, до первостепенного — он …живой.
Комментарий к Глава
XLVII
*Маленькое пояснение, таки Дай все изменил и подстроил; он, когда Кай ушел, не стал убивать Джека, лишь накачав наркотой отпустил. По сути Даю в последний момент стало его Фроста жалко, и он ослушался приказа своего любимого, что и пытался сообщить в самом конце.
====== Глава XLVIII ======
Вся правда в том…
Любовник, охотник, друг и враг.
Ты всегда будешь каждым из них.
Ничего хорошего в любви и войне.
В жизни, в любви, на этот раз я не могу позволить себе проиграть
За одного, за всех, я делаю то, что должен делать.
Love and War — Fleurie.
Всё заканчивается? Всё начинается… И что вообще за темный липкий бред?
Наверное, ему снился кошмар, жуткий, совсем не сопоставимый с реальностью, ведь не может же быть такого в реальности? Тем более, в их реальности? Да?..
Когда всё хорошо. Спокойно. Мягко, так по-домашнему… И, как всегда, Джек щурится от неяркого луча света, проникающего в не зашторенное плотно окно. Зима за стёклами на пакость солнечная, но и на пиздец лютая, прибивая жизнь на улицах морозом и разрисовывая кристаллическими узорами окна… Даже их, даже здесь — на девятом этаже.
«Может, Питч был прав, и стоило установить систему обогрева окон? Хотя бы центрального?..»
Ну что у него за долбоебические мысли в восемь-то утра?
Джек фыркает в подушку, подгребая под себя как можно больше одеял, и наслаждается теплом и мягкостью, посылая нахуй и мысли о дурном кошмаре и об обогреве окон. Потом. Всё потом. После завтрака или обеда… Если они вообще вспомнят об этой теме.
Довольная улыбка всё же появляется на бледном лице, и мальчишка со сладким урчанием вспоминает прошлую ночь, прокручивает лениво в полудреме, но не выдержав того самого жадного и щемящего перебарывает лень, резво переворачиваясь на другой бок и нетерпеливо обнимает свое любимое Солнце, укладывая голову Питчу на плечо. Собственнические объятья в ответ, и жидкое тепло моментально растекается по всем внутренностям заспанного беловолосого. Охуенно. Идеально.
Джек бы отдал всё, чтобы это утро продолжалось вечность, такое теплое, тихое, уютное, даже с этим бесящим клоком света и пиздец морозным прогнозом погоды на неделю вперед. Главное вот так… Главное с ним, всегда с ним…
Тьма захлестывает, обрывает кусочек фантазии, где есть их счастье. И мозг панически возвращает сознание в реальность. Суровую, мать её, жестокую реальность. Воспоминания ершистым облаком, что режет, пролетает в башке, и парень вздрагивает всем телом.
Ну что ж за паршивое блядство?
«Ты мыслишь, это ли не паршивость?»
Значит, его не убили? Он жив?
Джек резко распахивает глаза, замирая на секунды. Он в испуге прислушиваясь к своим ощущениям, к тому, что происходит с телом, за секунды дает себе точно понять — не сон, не другой мир, он всё ещё вполне себе блядь жив. И только после этого осторожно переводит внимание на реальность, пиздец знакомую и одновременно… нет?
Слишком знакомое ощущение в пространстве, но планировка… Какого хуя-то?
Голова нещадно раскалывается, и проще было бы разъебать кувалдой или отрубить, но Джек пересиливает себя, осторожно приподнимаясь на локтях с кровати. Знакомой кровати, равно и плед коим сейчас укрыт. Под грудиной знакомо болезненно ёкает, когда он полностью формирует свою картинку мира и ориентируется. Это стопроцентно Север, и сто процентов квартира Ужаса. Только пустая, с переставленной по другому кроватью, без большей части мебели, даже нет стола посередине комнаты, такая голая… вровень остальным на этом и других этажах.
Блядское — он тебя оставил, пожалел и оставил, а сам свалил! — бухает где-то в воспаленном сознании, но Фрост это неохотно отметает. Как минимум, он не помнит вчерашнего, нихуя из того, что было на заброшке возле труб. В него же целился этот уебок Дай, и выстрел… Джек слышал… Так почему сейчас он здесь, почему опять… Одно неловкое движение и парень шипит от резкой боли под левыми ребрами. Всё-таки сломаны?
Пальцы касаются грудины, оглаживают ребра и злоебучий комок мышц, перекачивающий кровь, хуярит болью второй раз за пробуждение — половина грудной клетки охуенно так туго перевязано бинтами. Остальные мелкие порезы заклеены, обработаны. Значит очередной вывод…
Парнишка зажмуривается, пытаясь угомонить в раз взбунтовавшиеся эмоции и панические мысли. Не может он за эти блядские пару минут пробуждения устаканить всё, что творится в эмоциональном и осмысленном плане. Нет у него ещё на это энергии, равно и отчасти желания. Но приходится, силясь перебороть, переиграть — не ощущать, не чувствовать, не надеяться на охренительно положительный исход, ведь он толком ничего и не понимает, да и в равной степени…
Скрип половиц обрывает все нити мыслей, а голос, раздавшийся в следующее мгновение, оглушает:
— Не думал, что ты очухаешься раньше пяти…
И Джек в эту же секунду распахивает глаза, перепугано смотря — нет, блядь, не на приведение! — хуже… наверное.
«Солнце моё…» — сладким в мыслях, только вот сердечко уже нихуя не ёкает, оно, суко, обливается кровью. И Джеку пиздец как хочется не то разораться на эту идеальную суку, что стоит в проеме меж кухней и этой комнатой, не то разреветься, не то в окно — тут блядь близко, одного рывка хватит.
Но всё на что хватает мозга и организма — рвано шумно выдохнуть, наглядно, словно ответом на фразу Блэка, и вновь прикрыть глаза, так, чтобы вновь вдохнуть и выдохнуть — понять как все же должны функционировать легкие, и по идиотизму дать себе шанс не ебнуться ещё раз.
«Да по какому же невьебическому кругу-то?!»
— Как ты меня… — начинает Фрост, но тут же замолкает, нервно облизывая губы. Блядь, опять начинать по этому треклятому кругу, да что за дрянь?
— Не находил, — звучит лаконично и уже слишком близко; и не нужно быть сверхом, чтобы понять, что мужчина подошел ближе, и сейчас опасной тенью возвышается над сжавшимся на кровати мальчишкой, — Ты сам приперся сюда.