— Так точно, командир! Ждем сигнала.
Фея ухмыльнулась, вглядываясь в четко сработанную командную работу отряда — её отряда. И плевать ей, даже если ценой пойманного Шипа и Кромешного Ужаса будут все эти нелегалы, а возраст… Можно и перекрыть департаментские отсчеты, приписав им по пятерке лет. Кто и когда в 604 этого не делал? Главное выловить этих тварей, остальное повесить на них будет делом легким и негрязным. А подростки, все равно изгой, что станут в будущем такими же отморозками, если уж не хуже… Так что по её сути и логики ничего сверх аморального она не совершала, впрочем, как и часть всей ее группы и нескольких сподручных подразделений.
Обученный всему и готовый на всё, спец из группы захвата крадется бесшумно, принимая по рации команды, и слушая свою группу, что в десяти метрах от него в следующем коридоре. Задача поставлена, осталось устранить последних пяти подростков, заняться второстепенной целью и ждать приоритет. Он уже подходит к седьмому этажу, территория там зачищена и прибор ночного видения не выявляет ненужных субъектов. Но в следующую секунду что-то начинает идти не так: тишина становится более осязаемой, интуитивное чувство, что за ним наблюдают подскакивает в несколько сотен раз, но обернуться или предупредить своих он не успевает: неожиданная боль врывается в тело стремительно, молниеносной вспышкой захватывая всё сознание. Он так и замирает, не в силах пошевелиться или сделать хоть вдох, а через мгновение падает на пол, подкошенный неизвестным. Тихий хрип четко дает понять о неминуемой, скорой гибели, ровно, как и с огненной болью воткнутый нож в сердце. Боец все еще не понимает, ведь секундой назад всё было под его контролем, но сейчас он лежит на полу, а кусочек света падает на стены и становится сумеречно, видна собственная тень с четким контуром воткнутого в грудь изогнутого ножа.
Хотя… ему становится всё равно, в его последние минуты сознание начинает затихать, но мозг всё еще в панике и страх, так резко появившийся, не проходит. В наушнике слышны переговоры своих же, рация шуршит помехами, но мужчина не может даже и рта открыть, не то от ужаса, не то от шока, и всё что может вымуштрованный и до зубов опасный пару минут назад спец — доживать последние мгновение в страхе перед темным силуэтом над ним. А нависшему спереди силуэту — тени всё равно, она лишь удовлетворенно наблюдает, но через мгновение плавно огибает будущий труп и исчезает в соседней комнате.
Шуршит рация, мужчина хрипит, умирающий медленно и болезненно — страшно.
— …Йети, прием! Третий отряд, как слышно? Какого хрена там у вас происходит? — рация оживает, и последнее боец еще может исполнить.
— Прием! Йети!..
Он смотрит перед собой и вроде успокаивается, ведь это его конец, последние силы уходят на щелчок и хриплое, затихающее:
— Йети, на… связи. Первая группа не отвечает… Повторяю, первая не выходит на связь…
— Что? Какого хрена?!
— Неизвестно… — голос слабеющий и затихающий, понятно, что солдат на последнем издыхании, однако и в рации затихли.
— Что? Что у вас творится? Повторить по протоколу!
— Он здесь… Командир… Ужас…
Слышится надломленный вдох, хрип, долгий — надрывный и тело напрягается, выгибаясь, замирает и через неполную секунду полностью расслабляется, падая на пол. Мужчина замолкает, выдохнув в последний раз.
«Все превратилось в Ад… И ты знал, не так ли, Фрост? Или ты хотел именно этого Ада, а?»
Беловолосый забегает в большой пустынный зал, под ногами так противно шуршит щебенка или это гравий, уже плевать, он задыхается, а всё еще теплые брызги крови на щеке жгут кожу словно лава.
Командные выкрики двух последних из группы захвата раздаются позади в коридоре, а он так некстати спотыкается об что-то большое и мягкое. Только падать уже не больно, не смотря на разодранный рукав кофты и разрезанную вдоль руку. Ледяное понимание обо что он споткнулся: в чертовом зале пятеро подростков, и двое из них еще дышат, как показывает беглый взгляд, дальше по периметру гравий залит кровью, точно так же как и стены, с которых всё еще стекают багровые подтеки, блестяще, густые, они скатываются вниз широкими полосами. И в длинные окна без стекол так удачливо-паршиво падает фонарное освещение с дальней, но яркой магистрали, частично освещая то, что эта тварь сделала с подростками. И хуже только осознание, что три отряда, хрен пойми откуда взявшиеся, почти вырезаны: их трупы разброшены по трем верхним этажам, как какие-то ненужные сломанные игрушки. Подростки аналогично бойцам лежали на лестницах и в коридорах, в неестественных позах, где тянулись красные шлейфы из багровой крови, здание превратилось в одну смертельную, кровавую ловушку, а он же последний из выживших… жертв?
Парень бы и поднялся, отряхнулся и побежал дальше, вот только нет времени, нет больше сил, нет больше терпения и выдержки: его загнали, рядом слышатся шаги, и отчаянный вскрик срывается с губ. Беловолосый резко оборачивается, смотря на тени в коридоре и стихающий крик последнего действующего агента, он не встает, только пятится назад, к дальней стене, хотя до нее еще приличных восемь метров.
Убьют, убьют. Просто и без промедлений.
«Нет, маленький Фрост, тебя не просто убьют. Сначала порежут, наделают в тебе отверстий, изранят и пробьют ножом все органы, а потом поизмываются еще, пока ты медленно и мучительно будешь отходить на тот свет, захлебываясь собственной кровью!»
Он загнанно дышит, легкие плавятся, а голова раскалывается от невыносимой боли и непонимания. За что? Как? Зачем?!
Парень пытается взглядом обшарить комнату и подростков, найти в чернильно-кровавом хаосе хоть что-то похожее на защиту, хотя прекрасно знает, что тот монстр, что сейчас выйдет к нему, легко выбьет из ослабевших рук любое оружие. А Джек просто не в состоянии уже бороться. Хотя, в одном он оказался прав — сегодня подохнет.
Резкий удар, полузадушенный хрип, что заглушает шум снаружи от дорог, и полумертвый спец вваливается в начало помещения. Вид изуродованного лица и перерезанного горла не так пугает и вводит в ступор, как почерневшие и окровавленные глазницы, его кто-то пинает в бок и человек просто валится на землю, охваченный предсмертной дрожью. Белые, испачканные кровью и пылью, ботинки по нахальски наступают на спину бойцу, и заходящий безразлично переступает его.
А Джек ощетинивается, чуть ли не рыча, у него нет никакого желания проявлять слабость или усталость в свои последние минуты, он скалится и прищуривается, глядя на высокого и широкоплечего мужчину во всем белом. Правда кипельно-белое это было скорее вначале, сейчас же рубашка и белые джинсы военного покроя представляли из себя влажное, липнувшее к телу кровавое тряпье.
Парня чуть ли не выворачивает от этого вида и нахальной, но явно нездоровой улыбки на правильном, можно даже сказать красивом лице молодого мужчины.
— Малыш остался один… — глубокий голос отдает безумием, — Редкий, интересный малыш. Ты станешь моей завершающей игрушкой! Подарком, ценой… примером! О да… Он увидит меня! Поймет, что я не хуже. А ты моя идеальная куколка.
Слова пропитаны гнилью, а в темных, не пойми какого цвета, глазах нет ничего кроме жестокости и желания насладиться кровью. Джек нихрена не может понять из этих слов, хотя и разбирать этот бред толку нет. Он знает свою участь, но по гребанному стечению обстоятельств или его уже давно сломанной психике ни черта жизнь не пробегает перед глазами, он не может вспомнить в каком возрасте последний раз ел мороженое или гулял по закрытому экопарку с отцом и матерью.
Ни черта!
Больно и противно, а еще стыдно. Стыдно, что подохнет от рук вот этого гребаного психа. Психа, подходящего ближе медленно, смакующего каждый свой шаг и пугая этим больше, но подходит и улыбается, крутя в руках по два коротких ножа, изляпаных кровью.
— Будешь моей куколкой? Слышь, малец? Куколкой, да? — резко склонив голову влево, сладко до тошноты тянет тварь, а парня передергивает, когда во взгляде этого давно ебанутого существа он замечает животную похоть. А после замирает, понимая, что последняя реакция скорее вызвана слетевшим капюшоном.