За маленький окном слышно, как по магистрали проносятся целая стая броневиков со включенными сиренами. И это его последняя капля.
«Больно!»
— Больно, больно… Больно!
Дрожь переходит в крупный озноб, а с губ слетает первый едкий смешок.
Он правда не знает, почему остался жив.
За окном полпятого утра, уже почти светает — сиренево-серые облака медленно утекают на север, а на улицах никого, но магистрали оживлены как никогда. Броневики полицейских то и дело встревожено проносятся по дорогам, люди в соседних квартирах на нервах, а блоки новостей неожиданно прервались, словно кто-то запретил их все в одночасье. А в отдельной квартирке, в ванной комнате раздаётся тихий смех, несвойственно мягкий, веселый, но неискренний и такой пугающий.
Он знает — это его новая точка отсчета.
Но единственное, что он правда не понимает, почему больше всего на свете ненавидит те прожекторы, которые помешали…
— Девятое июля, двадцать часов, сорок восемь минут. По протоколу записывать данные о второй группе подростков с просрочкой ОЦР? — молодой офицер полиции, девушка, примерно двадцати трех лет, смотрит на старшего сотрудника и ведет пометки в протокольном бланке.
— Да, записывай. Сейчас приведут последних двух, — полицейский хмуро скрестив руки на груди опирается об открытую дверь допросной и ждет под конец смены последних выловленных подростков, что по мнению старшего руководства хоть как-то, но должны повлиять на недавнее расследование.
«И с чего департаменту и начальству стукнуло в голову опрашивать этих оборвышей? Не проще ли загнать всех вниз и не заморачиваться с этим официальным опросом?» — полицейский настолько задумывается и уходит в свои мысли, что почти пропускает, как из поворота узкого коридорчика вовремя выходят несколько офицеров, ведущие в наручниках двух юношей, что примерно равны по возрасту.
— Пусти, твою мать! — идущий впереди паренек, придерживаемый под локоть стражем порядка, дергается и злится больше второго, чем собственно и привлекает внимание ждущего младшего офицера. Тот только недовольно кривит губы и кивает коллегам на допросную.
— Заводите его. Сейчас начнем, и да, Банниманда пригласите, хоть и конец смены, но может эти двое хоть что-то нам скажут.
Его без особых церемоний швыряют на стул, и благо равновесие не подводит, Фрост цепляется за край металлического стола и удерживается на стуле, морщась от звона наручников.
«Вышел, твою мать, за провизией», — в который раз думает парнишка, злобно посматривая на девушку полицейскую, которая отложила бланки и теперь ищет в планшете его данные, судя по всего, прогоняя по базе ОЦР.
Особой паники Фрост не испытывал, он вообще после всего произошедшего с ним мало что чувствовал, а недавняя истерия только помогла. Да и услышанный в пол-уха разговор старших офицеров, пока их держали в приемной, немного успокаивал.
А дело было в хреновых камерах, в его прогулках по ночам и недостатке свидетелей. Всё же, бойня в девятиэтажке не оставила практически никаких улик, и, судя по всему, из бойцов спецназначения никто не выжил, а уж подростки и тем паче…
«Кроме тебя, Фрост»
Он отмахивается от своего же голоса, и пока эти придурки офицеры ждут кого-то из старших, Беловолосый усиленно вспоминает, были же где-то рядом с той заброшкой камеры или на ближайших главных улицах, по которым он впоследствии и сбежал. Черт бы с тупиками, проулками и проходами сквозь заброшенные склады, но вот несколько центральных улиц ему таки перебежать пришлось.
Он закусывает губу, думает, что все равно был в капюшоне и даже если мельком попался под съемку, предъявить они ничего не смогут, а сталкеров, даже к пяти часам утра по улицам может быть предостаточно. Если б знали наверняка, что это он, то нашли бы его раньше, тупо прогнали по той же базе, указав единственную его отличительную черту — цвет волос.
А судя по мальчишкам, что были задержаны и допрашивались здесь с трех часов дня, выявить конкретного они не могут, так лишь, собрали тех немногих, кто живет или часто бегает поблизости тех заброшек, в надежде что кто-то да что-то видел.
Хлопок вновь открывающейся и закрывающейся двери отвлекает, Фрост поднимает голову и недовольно смотрит на смуглого низенького полицейского, который зашел с двумя папками, и устало потирает сейчас переносицу.
— А где Банниманд? — спрашивает младший.
— В другой допросной, как всегда злой и посылает все через раз. Сказал что заглянет через минут пятнадцать, — отвечает пришедший, мельком оглядывая Джека, и кидая папки на край стола.
— Как всегда, твою мать, — хмыкает младший офицер, что так и остался стоять возле двери, — Поругались, значит с Нордом они, а страдает от этого теперь весь отдел!
— Да ты что, они ж теперь важные птицы, мать их. Куда отделу до них? — хмыкает низенький полицейский, и, прочистив горло, направляется ко второму стулу возле стола.
— Что ж, пока его нет, приступим… — начинает он, — Итак, меня зовут Мартин Булак, а ты стало быть…
Мужчина поворачивается к девушке, и та, видимо, найдя информацию о Джеке, подает ему планшет с открытой вкладкой.
— Угу. Джек Фрост. Девятнадцать лет, рожденный и выросший на территории 604, оу… Пять лет без регистрации? Сильно… Угу, понятно… — мужчина читает всю информацию, что все еще, к великому сожалению Фроста, сохранилась в ОЦР, и временами кивает. А парень лишь недобро прищуривается, в момент раскусывая поведение полицейского, и зная, что его будут сейчас по-хорошему выспрашивать, не пугать и даже всячески задабривать.
«Добрый дядя полицейский, твою ж!» — рычит подсознание и Фрост согласен.
— Скажи-ка мне, Джек, а где ты был в ночь с седьмого на восьмое?
— Дома… — неохотно начинает парень, понимая, что дома то у него фактически и нет, а каморка в которой он живет по закону ему вовсе и не принадлежит.
— Дома это где? По данным ОЦР твой дом…
— Я знаю, что там по данным ОЦР, — резко обрывает парень, холодно смотря на хранителя порядка, — Ровно и то, что нашу квартиру на проспекте Лайя, возле третьей магистральной В3 отобрали гребаные чиновники, как только ебаные Альфы убили моих родителей! И плевать вы хотели, что ребенок остался на улице без средств к существованию и надлежащей опеки.
Беловолосый смотрит волком на хранителя порядка и его совсем не колышет мертвая тишина образовавшаяся в комнате, а отпавшую челюсть у девчонки и злобный взгляд младшего офицера он тупо игнорирует, даже не заморачиваясь.
— Кхм… — Мартин поправляет воротник черной рубашки, мнется, но, судя по всему, возразить ничего не может, да и нечего. Он решает зайти с другого бока, и медленно открывает одну из папок, что лежали возле него.
— Джек, я все понимаю, что ты потерял родителей, не хочешь идти на контакт и привык жить так, как тебе вздумается, ты уже совершеннолетний и прекрасно все понимаешь, но дело очень серьезное и если не хочешь, чтоб тебя посадили за дачу ложных показаний… — мужчина поднимает глаза, как бы пытаясь запугать этой фразой парня, но Фрост только скептически поднимает бровь, нахально глядя в черные глаза полицейского. Фокус не прокатывает, офицер стушевывается и понимает, что не на того нарвался, и покачав головой продолжает:
— Ладно. Давай начистоту. Где ты был с седьмого в ночь на восьмое?
— Дома, в общежитиях на Кромке, — сухо произносит Джек, и устало откидывается на стул.
— Хорошо. Скажи, а вот это… — дознаватель вытаскивает из множества бумаг одну распечатанную фотографию и подсовывает Джеку, — … не ты?
На смытом снимке, судя по всему распечатанном с камеры наблюдения, серая фигура бежит через опустевшую дорогу, низко наклонив голову в капюшоне, темнота и незначительный свет, а так же явный многократный зум скрывает, как лицо незнакомца, так и искажает любые четкие пропорции тела или отличительные черты. А Джек лишь на мгновение напрягается, узнавая на снимке себя. Благо, это была ночь, благо с правой стороны, с той с которой и засняла его камера, не видно левую сторону, как раз ту часть окровавленной кофты и подранного края джинс.