— Они что, твою мать, издеваются? — запыхавшись, почти рявкает парнишка, зло смотря на этих кретинов в консервных банках.
Но ничего не остается, кроме, как попятится назад, обратно в переулок. Чертов случай не оставляет ему шансов броневики они опять же едут по узкой дороге и Джек не сможет её перебежать, оказываясь в безопасности. А они, как каракатицы — медленные, ленивые, выебываются на всю улицу, будто им все дозволено, херовы каракатицы — не больше пяти метров в минуту, наверное. Ну что за скотство?! Он ненавидит хранителей порядка.
«Правда, вот, больше всего ты ненавидишь сейчас себя…»
И что ему остается делать? Фрост лишь судорожно выдыхает, пытаясь перевести дыхание и ищет взглядом путь отступления или отхода. Он не может находиться здесь дольше нескольких минут, он на слишком опасной территории А7.
Броневики уже близко, проезжают медленно, а в проулке так мало места — его совсем нет, чтобы спрятаться. Одна захудало-ржавая лестница на второй этаж с левой стороны и тут же рядом черная дверь запасного входа. Всё, твою мать! Но даже дверь естественно заперта, на блядство его случая и всей жизни в целом.
И что делать он не понимает. Мозг отказывается осознавать еще один стресс и правильно работать. Патрульная машина вякает противной сиреной и свет от нее отражается синим всполохом на части проулка. А ему до хрипа в горле хочется заматерится послать их нахер. Но это не поможет. Ему придется опять бороться, выкручиваться и с силой стиснув зубы, чтобы громко не зарычать, развернуться, для нахождения другой тропы.
Хотя, Джек прекрасно понимает, что обратно сбежать откуда он прибежал, он просто физически и морально не сможет. И это слишком опасно, учитывая, какую операцию развернула херова полиция за несколькими улицами позади. Он не выживет там.
Еще пару метров и машина будет возле проулка, а его без проблем можно будет заметить и без проблем сцапать. И, да, конечно, Фрост ничего больше не может придумать, никакие здравые мысли после произошедшего не появляются у него. Он даже не понимает бежать ли ему или стоять на месте.
«Может действительно отдастся на волю случая и ждать сорок пятый калибр в сердце?»
Беловолосый готов заскулить и сдаться, но жизнь ему, с какого-то хрена, дороже. Поэтому он на автомате, не медля, разворачивается, рискнув сбежать и попытать счастье меж другими зданиями, но развернувшись только резко наталкивается на кого-то и чуть ли не вскрикивает. Мгновение замедляется, как на той чертовой заброшке, он поднимает медленно голову, готовясь встретить очередного ублюдка, только вот встречается взглядом с желтыми глазами.
Опять…
Нет. Это точно не его день. Точнее последний день на этой земле. Это точно его казнь.
«Значит, от судьбы не убежишь, Оверланд. И прикончит тебя не кто иной, как сам Кромешный Ужас 604», — усмешка стихающего внутреннего голоса, словно подсознание постепенно засыпает, смолкая навсегда, а он не понимает почему.
И вот, вообще, за что? За что ему это? За что ты вновь здесь? Какого черта?!
Но вместо слов, вместо объяснений, вместо того, чтобы ему приставили нож к горлу и перерезали, его просто резко швыряют к выемке черного входа, больно ударяя об железную дверь и закрывая собой.
Получается ровно такая же ситуация, как возле подъезда, только теперь они поменялись ролями. Словно взрослый дядя зажимает в переулке своего молоденького партнера и о чем-то с ним договаривается. Что ж, вполне привычная картина для 604 и в особенности для А7. Проще некуда, твою мать!
Только непривычно для Джека, совершенно — абсолютно. Пределом становятся чужие, такие же горячие пальцы на шее и сильная хватка на талии, когда его жестко хватают за пояс и прижимают к себе, заставляя подчинится. Злой взгляд нечеловеческих глаз прямо в душу, а он уже не выдерживает, до боли зажмуриваясь и тихо рыча.
Фрост больше не может, хочет, чтобы все кончилось быстро и без мучений, но только и может, что упереть руки в чужую грудь и попытаться освободиться — воздуха становится слишком мало в обожженных легких, а его глотку слишком уж сильно сдавили, удерживая на месте. Бронированные патрульные машины так и проезжают мимо, не обращая никакого внимания на двоих, что по первому взгляду зажимаются в сумрачном переулке, — им плевать на них.
Это вновь срабатывает, и то ли патрульные настолько тупые, либо картинка действительно реалистичная. Но четыре броневика улитками проползают дальше. Длятся еще пару минут, но для него эти минуты подобны вселенной, развернувшейся на целые миллиарды лет.
Его личной. Персональной. Непонятой.
Он пытается не дышать, не чувствовать, не ощущать. Заставить работать свой долбанутый мозг и вернуть чертов комок мышц, который гоняет кровь, придти к нормальному ритму. Но ничерта не работает — лишь боль в горле, ад в мыслях и тремор по рукам. Он сходит с ума…
Или уже сошел.
На блядство даже собственное подсознание бросает его сейчас, не откликаясь и не подавая никаких идей, не отвлекая ехидством от ударов чужого сердца под его ладонью.
Дьявол… Пусть это прекратится. Он не выдержит же. Пусть уже убьет и не мучает, прикрывая, словно рыцарь, от злобных врагов. Джек помнит ту теплоту лезвия, знает, чем его будут убивать. Ровно, так же, как и понимает, что он попался уже несколько раз и такому свидетелю, как он, пора бы уже сдохнуть. Не важно, что помог сбежать, не важно, что не рассказал в участке, не важно, что не закричал тем приближающимся полицейским, хотя и мог.
Такие, как он, не доживают до двадцати. Такие, как он, увидев воочию самого опасного убийцу 604 не выживут в принципе.
Но минуты проходят, машины проезжают, он ждет ножа в сердце или глотке, а его всего лишь отпускают, отталкивая к двери.
Зачем ты это делаешь со мной? За что?..
Всё заканчивается настолько же быстро настолько и началось. Просто, беспристрастно, словно ничего этого и не было. А он больше не может и не хочет смотреть на своего «спасителя?», но против воли поднимает голову, моментально задыхаясь от безразличия и презрения чужих глаз. Уж лучше бы и не смотрел.
Уж лучше бы убил.
«И что я хочу после этого? Увидеть доброту и мягкость? От кого, твою ж мать?!»
Он не понимает этого мужичину, не понимает его действий, поступков, взгляда. Джек только сейчас делает полноценный вздох и хватается за шею, но произнести так ничего и не может, хотя мыслей, он готов поспорить, больше тысячи в голове. И сказать тоже ничего не может, даже вымолвить одно единственное «почему» или одно единственное «спасибо».
А Ужас, холодно взглянув на него еще раз, быстро удаляется, аналогично их первой встречи, скрываясь за переулком. И всё. На этом ставится жирная, почти что кровавая, точка в голове мальчишки.
У него больше нет сил. Он с тихим хриплым вздохом прикрывает глаза и съезжает вниз по двери, не обращая никакого внимания на грязь и сырость этой хреновой улочки.
Сумерки сгущаются слишком быстро в последующие полчаса. Он не знал, что потратил около четырех часов на все погони. Над 604 нависает ядовито-желтый смог, смешиваясь с фиолетовыми облаками, создавая гремучую смесь неестественно грязного неба, словно по нему расползлась гигантская гематома. А он лишь и может криво ухмыльнуться, не обращая внимания на включающиеся фонари, и обкуренные разговоры по разным сторонам улиц.
Неоновый, ночной город пробуждается, затягивая каждую тварь в свой ядовито-зеленый свет.
«Люди — ебаные мотыльки на токсичный огонь.»
Он никакой, мыслей вообще не осталось — пустая коробочка для лоботомии, словно всё что можно было, он отдал этим ненормальным действиям и… ему. Беловолосый прикрывает на секунду глаза и медленно выдохнув, плетется обратно на нужную улицу А7.