Он поморщился, брезгливо вспоминая, что из-за тупости этого дилетанта пришлось сокращать работу по минимуму, и должных издевательств этот неврастеник так и не получил.
Мало.
Ничтожно мало...
Еще одна молния и оглушительный раскат грома следующий за ней. Но он не ведет даже бровью, просто смотрит в последний раз на убитого и бесшумно исчезает из квартиры на четвертом этаже.
Мало.
Это не то чего он хочет.
Ещё одно?
***
Слишком сильно, слишком больно — удар за ударом… Чего? В очередной раз открыть глаза, только не верить вновь.
«Блядство!..»
Он еще не подох. Боль всё еще отдается в затылке, а звон раздается в голове или это не звон, а перешедший в надрывный вой крик той девчушки... Фрост морщится, и не может ничего сделать, руки постепенно затекают и он уже не ощущает замерзшие кончики пальцев.
В забвение. Снова уйти в забвение и больше не просыпаться. Он не хочет. Не хочет понимать, что дело дойдет скоро и до него: их осталось всего двое — он и девушка, что так же как и он подвешенная руками вверх к крюку, в каком-то металлическом шкафу. Они не могут говорить, лишь переглядываются изредка. Жесткая тряпка, во рту парня, служащая кляпом, сильно натирает уголки губ, а щека горит едким огнем от пощечины, полученной часа полтора или два назад.
Никогда еще не было настолько мерзко. Никогда.
«Мерзко, невыносимо, страшно… Страшно. И за тобой никто не придет»
Джек вновь морщится, но его хуевый подсознательный голос прав и от этого становится еще паскудней. Его чертово везение больше не работает. Вскрик где-то в другой комнате вновь раздается слишком неожиданно и ошеломляюще громко, так, что они оба дергаются, а девчонка, по правую сторону от него, начинает опять дергаться, раскачивая тяжелые цепи вверху.
Бесполезно.
Безнадежно.
Лишь лязг металла об металл, как предсмертное эхо.
Он тихо всхлипывает. Не потому что пацан, и не должен показывать слабости при девушке, а потому что на что-то громкое уже не остается сил. Чертово самомнение, чертово ощущение, что он все контролирует. И если б он только заметил эту тварь раньше…
«Ебаная ирония, Оверланд! Ты готов был умереть когда угодно, даже тогда на квартире у персонального Ужаса, но сейчас ты боишься смерти больше всего на свете, и упрямо не желаешь покидать этот паскудный мир!..»
Да. Не хочет, не желает. Не от этих рук.
Кто угодно…
«Но лучше ведь Он… Да?»
Не было бы повязки, он бы послал сам себя нахуй. Голова по новой начинает кружиться из-за утомляемости организма и он откидывается назад, словно поломанная марионетка, и пытается справиться с тошнотой, подступающей к горлу: даже здесь, в узком железном шкафчике, с железными дверцами, где есть всего несколько небольших прорезей под вентиляцию, Фрост чувствует, как с другой комнаты тянет сладковато-металлическим запахом свежей крови.
«Нужно все-таки было наложить на себя руки гораздо раньше» — мысль мрачная, но абсолютно верная, жаль исполнить у него не выйдет.
Громкие всхлипы вновь начинают доноситься с правой стороны, но как успокоить девчонку он не знает, да и с этой жесткой тряпкой во рту удается лишь только мычать.
«Блять, идиот! Возьми себя в руки! Думай, пока башка еще может хоть что-то соображать! Думай!» — почти рявк внутреннего голоса, и он с трудом вдыхает опять, стараясь проглотить ком в горле и действительно начать соображать.
Опять.
Но что? Какого хера он может? Парень передумал уже все ему знакомые варианты и ни черта. Выхода он не видит. Вверху не веревки, которые можно было развязать, шкаф совершенно не деревянный, чтоб можно было попытаться выбить дверцу, ублюдочный псих с пистолетом и ножами, дорезает очередную «игрушку» в пыточной, а у Фроста уже тупо плавятся мозги от паники и страха.
Совсем весело.
«Скоро станет совсем поровну...»
Наверное, для него проходит целая микровселенная или просто миг, но Джек пропускает момент, когда становится тихо в соседних помещениях, и до исступленного ужаса пропускает первые звуки приближающихся шагов.
«Нет!»
А девочка вскрикивает первой, так неожиданно и громко, что это выдергивает его из образовавшегося вакуума мыслей. И вдобавок блядский скрежет лезвий об нечто металлическое снаружи заставляет заледенеть и так уже ебнутое от страха сердце. Фрост морщится от противного звука и на сто процентов уверен, что следующий он. Ублюдок «сломал» очередную игрушку и теперь остаются только они вдвоем. Фрост почти уверен, что первым будет он.
«Пощады не будет?» — тупо и однообразно, но на большее не способен даже его внутренний голос.
Наверняка…
А цепи звенят, но от резко распахнутой дверцы он вздрагивает сильнее ожидаемого, панически смотря на суку, что представляет из себя взрослого мужчину в заляпанном кровью белом халате и с маниакальным оскалом на пол лица.
«Не от этих рук… Не так ведь, да? Так какого черта ты словно кролик перед удавом? Действуй, твою мать!»
Только вот даже мычать и брыкаться резко становится невозможно, и страх сковывает, стоит завидеть уляпанный в крови скальпель в руках садиста.
А девочка, бедная, напротив, впадает в большую панику, дергаясь из цепей и переходя на визг, когда умалишенный психопат прикладывает палец к губам и делает шаг по направлению к ней.
Джек знает, что сейчас будет, только вот этот не спешит отвязывать девчонку и уводить в другую комнату.
«Решил так, для наглядности?»
От этого становится совсем хуево, а когда красная рука быстро вскидывается и скальпель вонзается в плечо девчонки, Фрост дергается непроизвольно, словно пытаясь отскочить. И чертова пелена перед глазами в момент замутняет все виденье. Он не понимает, какого черта, но заглушенный крик девочки слышится отзвуком не только в этой комнате, но и в соседних, и бьет набатом в ушах так, что хочется заорать самому.
И это словно спусковой. Словно Джек на финишной — перед херовым тоннелем, в конце которого для него всё же не зажгут свет — пробки к хуям давно вырубило.
Противно и страшно, не от его же участи, а от бессилия что-либо изменить. Внутренний голос орет верить и не сдаваться, но Фрост понимает, что надежды уже как больше ночи, или все же дня, нет. Она пропала стоило погибнуть в страшных муках второму парню. Его не вытащат отсюда. Некому тупо. А тот, кого он видит каждый раз когда закрывает глаза, наверняка даже и не догадывается, да и великому Ужасу и дела нет до обычного мальчишки.
Вновь непривычно больно, где-то внутри. Тупая боль под сердцем сейчас хуже, чем его разрезанная кожа на шее и руках. Он ненавидит себя же за эту ублюдочную слабость. Слабость перед черным хищником с горящими желтыми глазами, которая скоро перерастет в его погибель. Сто процентов и без обоснуя.
«Не перерастет, Фрост. Тебя просто не станет», — замогильно констатирует подсознание и тут, твою мать, он не может не согласиться. А возможно это и к лучшему?
Его ненормальные мысли резко обрывают, ведь с девчушкой заканчивают быстро, за каких-то примерные пятнадцать, блядских, минут, но Джек не хочет это видеть — не хочет слышать, отстраняется тонкой пеленой от мерзости, и почти не слышит последний заглушенный хрип.
Фрост так же прекрасно знает, что он для таких тварей, как неоновая вывеска для насекомых, чертов лакомый кусочек, который замечают все ненормальные этого города. Он знает, чувствует, что обречен, но сделать ничего не может, да и смысл?
Осознание, что нужно бороться и нежелание, чтобы ему делали больно приходит слишком поздно в почти разрушенный мозг, только тогда, когда лезвие режет покрасневшую ткань толстовки вновь, и ощущение разрезаемой вместе с тканью кожи обжигают сознание, и в стихшей комнате раздается новый невыносимый крик.
Шкаф со злостью захлопывается, но не закрывается на задвижку, тварь, психуя, уходит в другое помещение, а ненавидящий этот мир и эту суку Фрост позволяет себе зашипеть, закусывая с силой губу. Повязку тот снял почти в начале, чтобы наслаждаться криками, изрезал толстовку теперь полностью в лоскуты, а на теле оставил больше десяти тонких разрезов, пытаясь насладиться криками и страданиями.