— Твою мать!
Беловолосый подскакивает, как ошпаренный, и с небоскребными матами, которые он только знал и слышал в своей жизни, молнией ретируется в душ, даже не обращая внимания, как соседи справа приглушили радио, а наверху заткнулись извечные спорщики.
С матом на мате и не думая даже о ледяной воде, Фрост скидывает всё с себя и залезает в скользкую душевую. Лишь бы сука не думать и не задумываться. И плевать даже на горящие болью раны и намокающие бинты. К черту твою мать, уж лучше б он снова истекал кровью!
Через минут двадцать, когда он уже не чувствует ни ног ни рук и половина тела нещадно болит от ледяной воды, парень, даже не дрожа от холода, быстро выбирается из скользкой комнаты по пути чуть не навернувшись на мокром кафеле пару раз.
Всё! Всё что угодно! Он передумал столько вариантов, он пару дней назад был на волосок от смерти, он чувствовал различную боль и страх. Фантазировал на тему своей кончины в этом ублюдском городке, но, ни разу, никогда вот так позорно не проигрывал самому себе. Ебнуться окончательно не от страха или боли, не от безнадежности или нежелания жить, не от жестокости окружающего ада и психов, которых разгуливают в вонючих закоулках А7, а от…
— От…
«От сукаблять эмоционального перевеса и желания, когда у тебя стоит на самого опасного убийцу города!!!»
Джек в бешенстве, Джек, как обожженный зверь в клетке, и в то же время пакостное подсознание в полной прострации, а шизанутый комок мышц, который по идее только и должен что поддерживать жизнь и гонять кровь, отбивает почти привычный ритм, словно так и надо было, словно хозяин идиот, но до него наконец дошло и можно спокойно дальше выполнять свои функции, пока мозг мечется в паническом шоке неверия.
Где-то справа, как будто через бумагу, а не через стену, раздается по его восприятию слишком громкий затвор от перезаряжаемого дробовика, а новый блок новостей и гнусавый голос ведущего становится громче, вверху кто-то начинает что-то колотить, а внизу, на захламленном внутреннем дворике, кто-то начинает материть кого-то. Какофония долбоебучих звуков, как обзывает про себя их Фрост, и закипает еще сильнее. Его раздражает всё, каждый звук, каждое чужое слово, но апогеем становится упоминание в новостях его персонального кошмара.
«Какого уж кошмара. Это блять самый настоящий Король Кошмаров!»
— Да выруби ты эту хуетень к херам или я размажу твою башку об стену сукин выродок! — Джек рявкает так громко и с силой швыряет в стену граненый старый графин, что через секунду новостной блок действительно выключают, а во всем доме вновь становится тихо, даже спорщики внизу охренели и замолчали на полуслове.
Он дышит тяжело, глубоко, раздувая ноздри и уговаривая себя успокоиться. Перенапрягаться всё равно нельзя, да и бинты промокли, кое-где даже развязались и покраснели. Он должен успокоиться. Ведь, с кем не бывает… Правда? Долгое воздержание, а ему всего-то девятнадцать, да и просто фантазия ебнулась давно и починке не подлежит, мозг видимо тоже не отошел от последней пытки и аналогично в получокнутом состоянии, а графин… Графин и так треснутый был, и он с него не пил ничего, его не жалко. Да и есть вполне логическое объяснение тому, почему в… его неправильном, мать его, сне все привиделось именно так и объектом — скрип зубов отвлекает, но Джек лишь шумно медленно выдыхает, — и объектом его желания стал именно…
— Нет, это ни в какие рамки, твою мать, не лезет!.. — хрипло произносит парень и оседает на пол посередине комнаты, даже не обращая внимания, что крупные осколки сейчас очень близко к его ногам, и стоит только немного развернуться, как стекло на сто процентов вопьется в бледную кожу.
Да похуй. После увиденного уже похуй на всё.
Уже ничего не переплюнет. Даже другой, возможный такой сон. Потому что его эмоции, ублюдские, выжившие, возрадовавшиеся, уже в полную начинают оплетать ненавистное подсознание и никуда от них не деться, разве что сдохнуть?..
Он вновь передергивает плечами и морщится от перебивающейся на помехи общей рации в приемной отделения. Гнусный кофе, который действительно и на вид и на вкус дрянь, как бы сказал Ник, уже в горло не лезет, а предстоящее собрание и отчет Фее нервирует больше положенного. Банниманд морщится, заслышав еще один раскат грома на улице, и передергивает плечами.
Вот уже чертов четвертый день город не просыхает, и почти не прекращаясь идет дождь, с резкими переменами то в град, когда за минуты температура опускается до нуля, то мелко моросит принося с собой туман и невообразимую влажность. Блядский меняющийся климат и ублюдское мокрое лето.
Серый детектив вновь дергается, словно пытаясь стряхнуть с себя всю мерзость погоды, и нецензурно описывая пунктуальность одной особы, которая велела всем собраться ровно к часу, идет в их временную переговорную.
Поводы быть злым и нервным есть, их просто дохренища, и он не стесняется это показывать и цапается с каждым, кто попадет под руку. С Ником они второй день не разговаривают. Опять. Чертова работа и ублюдок всея 604 рассорил их вновь. Версии не сошлись, Норд начал доказывать свое и пошла коса на камень. Но Астер не жалеет, скорее презрительно смотрит временами на напарника, а гордость не позволяет подойти первым и помирится. Хотя старый дурак тоже хорош, выдвинул гипотетическую бредовую теорию, и цепляется за нее, как за последний серьезный вариант поимки Ужаса.
Фея тоже хороша. Банниманд презрительно недовольно усмехается и выкидывает по пути в урну скомканный стаканчик из-под кофе.
Эта дамочка, гори она в аду, раздает просто нереальные приказы и строит одну операцию за другой, прорабатывая теоретически всё досконально и чуть ли не по миллиметру, но толка он в этих теориях не видит. А практически, разрешение на новую операцию у них нет, пока не появится по истине крупная рыба, на которую сто процентов клюнет Ужас. Приказ начальства Депа и их «Золотого» спонсора, чтоб и его мать тоже.
А Фея бесится и злится хлеще других, словно от успеха поимки этого психа зависит её жизнь. Хотя теперь, поработав немного с этой женщиной в команде, Астер понял что её, как никого здесь, задевает собственное бессилие и явное показанное превосходство Ужаса над ней и её действиями, какой бы профессионалкой она не была. Она ему проигрывает. Это видят все у кого есть мозги и наблюдательность, и то, что это видит и понимает не только она, но и многие другие, Фею выбешивает еще больше. Вечно злая, срывающая свое бессилие на остальную группу, вышагивающая строгой походкой на своих шпильках и донельзя ледяная и острая на язычок.
Детектив лишь посылает её нахер в мыслях, и с тихим вздохом разочарования заходит в переговорную, где, по привычке, единственным источником света является большой экран на стене, и мелко-горящие кнопки от компьютеров и передатчиков связи.
— Хоть этой сучки здесь нет, — бубнит он себе по нос и жалеет, что здесь нет очередного автомата с кофе.
— Сучка как раз зашла, — звучит саркастично позади, и Астер мученически закатывает глаза, ставя мысленно памятник самому себе. Эта стерва за «сучку» сейчас ему все нервы своими коготками повырывает и заебет правилами протокола «подчиненный — командир», и что она тут только главная.
— Так я и не про тебя говорил, а про Ника! — молодой мужчина быстро оборачивается и говорит это почти с удивлением, а Туф только вопросительно приподнимает брови и словно решает, поверить или нет, — Но раз сама себя признаешь, то…
Памятка в голове, что при этой пестрой нужно держать язык за зубами не срабатывает в который раз, и Астер ставит себе дополнительный памятник и пишет завещание, судя по сузившимся мстительным глазам девушки.
— По себе людей не судят, малыш, — хмыкает девушка, в два изящных шага подходя к детективу. И пусть он выше неё на две головы, но даже так, задрав голову вверх, эта женщина смотрит на него сверху вниз, так презренно и с ухмылкой.
Видимо, у него на лице всё написано, раз она издевательски улыбается и, хмыкнув, щелкает перед его лицом тонкими пальчиками: