— Не зазнавайся, мальчик, или сожру с потрохами.
А вот это зацепляет, бесит, как её слова, так и эта чертова коварная ухмылка на накрашенных блестящих губках. Истинная женщина. Взрывной характер в миг затмевает весь оставшийся рассудок, и он даже не думает, что перед ним обученный солдат, профи в уничтожении более трех десятков опаснейших преступников, наемница, что вырезала пачкам. Астер на инстинктах не дает ей пройти мимо, резко хватая под локоть и с силой дергая на себя, наклоняясь и шипя прямо в лицо:
— Да что ты говоришь, малышка? Может это тебе перестать на всех открывать свой нежный ротик поливая грубыми матами как пмсная сучка, и вести себя более официально и уважительно с временными напарниками? Может, это я тебя могу сожрать с потрохами, несмотря на твои заслуги и репутацию, а?..
Повисает тяжелое молчание, а в глазах Феи что-то вспыхивает, но тут же мгновенное гаснет, однако попыток вырваться она не делает, лишь смотрит в серые глаза едва вопросительно, можно даже интерпретировать как — «ты полный идиот или да?»
Впрочем, её вопросительный взгляд недалеко от истины ушел. Астер хоть и понимает головой, что он творит, только она выводит его так непомерно! И ничего поделать с этой реакцией он не может, хоть расстреливайте его. Бесит всем, голосом своим командным, едкими фразочками, чертовой походкой, — стерва высшей пробы, что аж клейма негде ставить! Но возмущенные мысли прерывает она же, выдернув руку из его хватки, когда позади них слышны разговоры и шаги приближающихся сотрудников.
— И года не прошло, — не оборачиваясь чеканит Туф, всё также продолжая смотреть на Астера, — Собираемся поживее, у меня есть новости от наших экспертов. Надеюсь, рапорты и первые досье с убийствами восьмилетней и семилетней давности все приготовили.
И только когда первые трое переступают порог переговорной, яркая девушка оборачивается к ним, надевая на лицо извечно надменно-недовольную маску командира. А высокий заносчивый мальчик за её спиной свое еще получит. Она возьмется за перевоспитание этого сученыша, который в лицо ей посмел заявить такое и оскорбить с нахальной ухмылкой на роже.
Под низким облачным небосводом болезненно-серого цвета еще раз вспыхнула неяркая молния, и заморосил мелкий дождик, теплый, почти не ощущаемый, но от этого не менее противный.
Джек же, со вздохом полного бессилия, уже полчаса гипнотизировал вещь лежащую на кровати и задумчиво решался на поистине ебанутый шаг в своей жизни. Хотя, что в его жизни было не ебанутого?
Фрост хмыкает и вновь по привычке начинает покусывать и жевать нижнюю губу, буравя блестящий предмет тяжелым взглядом. Он дурак, он знает, придурок еще тот, конечно же… Но может так действительно будет лучше? Убьет этим сразу двух зайцев. Если, конечно, эти зайцы не обернутся против него, и не превратятся в волков, которые и загрызут.
Соседи справа опять заорали, и об стену с той стороны разбилось что-то тяжелое. Прям как он… два дня назад. И непрекращающийся обложной дождь словно смывает границы дней, и парень всё еще не может понять, было ли похищение почти неделю назад или только вчера. Джек машинально касается рукой грудины и осторожно потирает. Раны, пусть и медленно, но начали заживать, конечно после его эмоциональности и той истерики пришлось заново делать перевязку, и принимать обезболивающее, но сейчас уже получше. Хоть и двигаться до сих пор не очень-то комфортно и всю кожу на груди, животе и руках неприятно тянет при резких движениях.
Всё сливается воедино из-за этой паршивой погоды, это бьет по восприятию и не дает разделить дни, не дает понять, что уже прошло время, надо бы привыкнуть жить с этой физической болью, пусть она и пройдет совсем скоро, и с моральной очередной травмой, и с тем, что случилось совсем недавно…
Фрост фыркает упрямо, и потирает теперь переносицу, голова опять разболелась, из-за видимо его тупых мыслей и желания что-то предпринять или тупо из-за недосыпа.
Он опять врет себе, что не хочет спать, потому что ему снятся обрывки тех суток у маньяка, врет и почти верит, но правда заключается в другом, а признавать и страшно и неприятно. Но по большинству страшно.
Беловолосый вновь упрямо смотрит на незаправленную кровать, на легкий отблеск на предмете и, всё же… Решается. Если сейчас он не поймет, если не сделает этого, то станет еще запутанней. Еще хуже. А тем более он себя накрутит.
Джек быстро, пока не передумал, достает из-под кровати более плотный и старый рюкзак, совсем потрепанный и кое-где даже порванный, зато водоотталкивающий и кладет туда увесистый предмет, перед этим завернув в непримечательный кусок ткани. Бутыль с водой и пару кредитов: на обратной дороге нужно будет пополнить запасы еды и болеутоляющих.
Паренек наспех скидывает с себя тонкую кофту и быстро переодевается в подходящую под погоду толстовку, джинсы же подойдут и те что на нем, однако взгляд падает на скинутую ткань и Фрост осекается, словно его током пробило. Прошло уже пять дней… А он не может ходить по дому ни в чем кроме как в ней, в его толстовке. Джек сглатывает и отворачивается, думая, что не выкидывать же хорошую вещь…
«Врешь!»
Он цыкает и, захватив быстро рюкзак, сбегает из серой квартирки, по-быстрому закрыв дверь на все замки.
Бредовая, до идиотизма бредовая к черту идея. Он трясет головой, смахивая с лица дождевые капли, и запыхавшись, останавливается перед входом в заброшенное метро. И матами, к сожалению, тут тоже не облегчишь свою долбанутую задумку. А еще дождь, на пакость случая, усилился, а туман сгустился серым дымом и потому видок заброшенного квартальчика стал еще более жутким и постапокалипстичным, а спускаться вниз, по уже знакомому лазу, будет страшновато. Но беловолосый лишь упрямо засовывает обратно под капюшон мокрый клок челки и решительно спускается в темноту.
Однако, как только он ступает на старый, треснувший бетонный пол, страх мрачных тоннелей отступает и мысли, совсем не радостные, лезут в голову далеко не о чудовищах, которые могли бы здесь жить. Фрост включает захваченный с собой фонарик — раздражающих глаз красных авариек ему мало — и начинает быстро лавировать по знакомым пустым путям.
С каждым шагом всё ближе, всё неотвратимее, он знает, но должен понять, да и еще не до конца атрофированное чувство совести играет на малозначащую роль.
«Да кому ты врешь?!»
Джек упрямо сглатывает и знает, что врет опять же себе и только себе. У него все чувства к херам закрыты, уничтожены или атрофированы, ровно, как и совесть, ко всем и ко всему, но вот…
Парень останавливается на секунды и смотрит на подсвеченные синеньким светом рельсы.
…Вот просто единственное существо, которое будит у него остатки совести и действительно глубокую благодарность — так это его непосредственный, чтоб ему нормально не жилось, спаситель, и по совместительству, мать его Кромешный Ужас 604. И вроде как-то это неправильно, со стороны вообще ненормально, аморально, безумно… Но для него вполне объяснимо и даже положено, и пусть остальные идут к черту со своими обоснуями и предубеждениями о морали в гниющем городе.
Это не стокгольмский синдром. Он уверен. Невозможно просто, твою мать, чувствовать столько и такое при обычном сломе психики! И да, это банальщина, в виде тупо благодарности за не раз спасенную жизнь, которую, по идее, такой как Ужас вообще не обязан был спасать. Тем более, с учетом того, что Джек о нем знает.
Но хуже этого только то, что Фрост вновь хочет попасть в то место. К нему домой.
Дико. Неправильно. Опасно для его же психики, но… так обычно и предсказуемо. Чертов смертник. Только теперь не своей жизни, а души.
Его тянет, словно блядский мотыль на огонь, только в его случае эта квартира железобетонно и нерушимо ассоциируется не с опасностью и потаенной угрозой, а с безопасностью и, наоборот, защитой.
«Черт, ты — идиот недоделанный!» — подсознание рявкает, теперь уже бесится осознанно, в полную силу, а ярость клокочет подобно лаве в груди, ибо внутренне Джек прекрасно понимает, на что идет.
Первостепенно ведь дело не в благодарности так-то, но отступать для парнишки уже поздно. Не физически — развернуться и убежать к себе на Кромку он может вполне, а перед самим собой уже поздно.