Я открыла было рот, но он уставил на меня кулак с загнутыми пальцами и продолжил:
- Каковой выход является запрещенной практикой по протоколам ОМК. Вы не потерпевшая. Вы – участница преступления.
- Но я…
- До выяснения обстоятельств и вынесения вердикта, - возвысил голос Шопенгауэр, - вы находитесь во власти мета психолога ОМК, всецело, неразрывно и автохтонно.
- Чего, блин? Что это значит?
- Это значит, - нисколько не сбитый с толку моим возмущением, размеренно продолжил Шопенгауэр, - что мета психолог имеет психологические, магические и физические рычаги для воздействия на подследственного, но пользуется ими по протоколу и не во вред!
- Что это за рычаги еще?
- Ну, вот, например, - он кивнул на чемоданчик, - я собрал некоторые образцы вашей физической оболочки и теперь при необходимости могу вызвать вас для беседы, где бы вы в тот момент не находились.
- Ах вот что! – у меня над головой давно собиралась туча, но я все еще держалась. – Вот, значит, как! Вызвать для беседы! Для этого вашего «Бла-бла-бла».
Шопенгауэр поднял брови.
- Блаблабла – бла бла! – от злости я плохо соображала.
- Допустим. – Он потер свой нос. – Вы мне не верите. Что это меняет?
- Все! На каком основании? Вы не зачитали мне права! Вы меня похитили! Похищение человека, слыхали про такое? Кто там у вас главный в вашем ОМК? Я на вас заявлю!
- Я. Я и есть глава ОМК.
- Врете!
Вдруг Шопенгауэр отодвинул шторку и сказал водителю:
- Борис, кто у нас главный в ОМК по Чернодару?
- Так вы, Федор Михайлович, - отозвался Борис веселым голосом. В наушниках у него играла песня из дальнобойщиков так громко, что даже мне было слышно.
- Спасибо, - сказал Шопенгауэр и задвинул шторку. Теперь он снова смотрел на меня ласково, по-доброму. – Дело в том, что у вас нет другого выхода. Примите вы это или нет, вам придется нам содействовать. Но принятие сделает работу легче и продуктивнее.
- Для кого?
- Для вас, конечно.
- То есть у меня нет выхода?
Чернила осьминога окружили меня. Пропали холодные глаза Шопенгауэра, и тусклый свет в салоне, и удушающий запах дезодорированнной кожи от кресла. Я не видела ничего и все сразу. Я видела, как обрушиваются комки снега с сосновых веток. Как огни дальнего света тянутся к концу дороги, а тот убегает от них. Как быстро крутится шипованная резина, оставляя зубчатый след. Как ходят маленькие промасленные штучки в моторе, как подрагивает резиновый хомут тормозного шланга. Меня скрутило усилием, как судорогой, и сначала ничего не получалось, а потом вдруг хлопнуло, машину подбросило, взвыли колеса, лишившиеся опоры, и туша автомобиля, плавно вращаясь, полетела с дороги.
Ствол сосны остановил этот полет. Удар пришелся на крышу, которая была уже не сверху, а сбоку, и в салоне появилась здоровенная вмятина. Бум! Шшшшш… Это накопленный сосной снег сошел лавиной.
Меня все еще крючило, и я поспешно просочилась сквозь боковое стекло, которое стало крышей, сквозь секущие мириады ледяных кристаллов, вылетела на волю и помчалась в чащу, не уворачиваясь от сучковатых стволов. Мне хотелось убраться подальше, чтобы никого не убить. Я была уверена, что могу.
9
Я болталась на полянке посреди соснового леса. Передо мной был стожок сена. К этому стожку меня выносило уже третий раз. Непонятно, сколько времени прошло, наступила ночь, и над верхушками сосен повисла огромная желтая луна.
Я где-то читала, что такая луна – обман зрения. Она всегда одинакового размера, и если эту луну сфотографировать, то выйдет обычная, маленькая. Интересно, что на меня теперешнюю обман зрения тоже действовал, хотя и зрения то нормального не было. Ничего у меня не было.
Я заплакала, но это было неважно, потому что и слез этих – не было, и глаза у меня не краснели и нос не закладывало. Просто что-то стекало с меня, отрывалось и падало в снег, и сливалось с ним. Как мириады снежинок.
Я опустилась совсем низко, легла на белый наст и стала смотреть на звезды. Вот говорят: «Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас». На лекции по философии слышала. Ну, вот оно, звездное небо. А где нравственный закон? Где справедливость? Берут человека в совершенно беспомощном состоянии, то есть даже и без тела, и начинают пугать разной чепухой. И говорят, что я ничего не помню. Я все помню.