10
Я долго не могла понять, что вижу перед собой. То есть это было что-то совсем обыкновенное, но неожиданное. Наконец поняла. Лампа в плетеном абажуре, раньше такие были у всех на кухнях. На потолке сеткой – тень от нее. Вон – труба от вытяжки. Вон занавески с чайниками. Черт побери, я на кухне. Подо мной старый линолеум, исчерченный мелом, а в головах маленькая спиртовая горелка, на которой что-то тлело и воняло.
- Не вставайте сразу, - сказал Шопенгауэр, появляясь в поле моего зрения. – побудьте в маяке еще немного.
В ответ на это я бы конечно, вскочила, но что-то не получалось.
- Х… Ы. – Я даже говорить не могла. И вообще, а как я говорила раньше? Я вдруг почувствовала себя той сороконожкой, которая забыла, как ходить.
Что-то загремело. Это Шопенгауэр пододвинул табуретку и сел около моей головы.
- Первый отзыв на маяк всегда дестабилизирует. Это пройдет.
Я скосила на него глаза. Есть люди, которые в разной обстановке выглядят по-разному. Шопенгауэр в майке-алкоголичке и полосатых пижамных штанах выглядел Шопенгауэром, мета психологом. В шикарной алкоголичке и пижамных штанах. К тому же у него оказались неожиданно жилистые руки. Колдун.
- Вы, безусловно, в тяжелой ситуации.
Если он сейчас скажет, что понимает меня, я в него плюну. Могу я чем-то плюнуть? Эктоплазмой, например?
- Но это временно. Как вы перевернули машину? Борис очень расстроился.
Под лампой его ресницы бросали длинную тень на впалые щеки, а брови заломились домиком. Он пугал меня, да что там – я его до ужаса боялась, от него веяло холодом и непредсказуемостью, за всей этой напускной доброжелательностью.
- Кажется, вы сделали это импульсивно. Вы совсем не умеете использовать свои возможности
Какие, нахрен, возможности? Он сделал вид, что задумался, скрестил свои длинные кисти и неожиданно продолжил:
- Например, ваш вид. Не обижайтесь, но в этой одежде вы выглядите странно.
Лучше бы он сразу начал меня пытать. При помощи своих образцов.
- Мы можем начать с нее. Это несложно, и прибавит вам уверенности.
Я хотела лягнуть его ногой, но кое-что меня остановило. Эта дьявольская змеиная усмешка, одним уголком. Он этого ждал. Импульсивности. Ни в коем случае нельзя снова попадаться.
- Где я? – сказала я неожиданным басом и медленно оторвалась от линолеума. Черт знает, чего мне это стоило. – Это что, ваш дом?
Я зависла над полом не совсем вертикально и огляделась. Боже мой, на холодильнике магнитики – бабочки. Разделочная доска под хохлому. Он что, с мамой живет?
Он опять сунул ладошки под мышки и наклонил голову, разглядывая меня.
- Не совсем. Мы в здании ОМК, на Набережной. Но я провожу здесь много времени.
Потом поднялся:
- Если вам лучше, я приберу.
Все так же кренясь на левый борт, я отползла к окну, а он быстро спрятал горелку в верхний шкафчик над плитой, выкатил из-за холодильника швабру-пылесос и стал отмывать свою меловую пентаграмму.
- У тебя отвратительная, жлобская кухня, или офис, или пыточная лаборатория, и я даже знать не хочу, что тут еще есть, - сказала я.
- Что? – спросил он, выключив пылесос.
- Ничего. Это что, алоэ? – на подоконнике стояла растопыренная палка в оранжевом пластиковом горшке.
- Это каланхоэ, - рассеянно ответил он, вернул табуретку к столу и уселся на нее, - так как, хотите сменить имидж?
Мы некоторое время смотрели друг на друга, а потом я сказала:
- Хочу.
Помолчали. Все-таки в этой майке он посимпатичнее. Уже не кажется таким врагом.
- Пробовали когда-нибудь визуализацию желаний?
- Это когда лежишь на диване и представляешь, что за батареей пачка долларов? Нет.
- Жаль. Могло бы помочь. – Шопенгауэр вскочил с табуретки и обошел вокруг меня, шаркая тапками. – То, что вы так выглядите, говорит об одном. О чем?
- О чем?
- Спросите себя, - он прислонился к плите и пытливо вздернул брови.
- Я так выгляжу, потому что «я» так выгляжу. Вы сами видели.
- Ошибка! – он выдернул руку из-под мышки и помахал указательным пальцем. – Не вы. Ваше тело. Вы копируете материальные очертания вашего тела, почему?
- Давайте без «почему».
- Я не могу вложить осознание вам в голову, оно само должно прийти.
Я закатила глаза и увидела маленькую паутинку за вытяжной трубой. Не такой уж ты и чистюля.
- Можете не отвечать мне, ответьте себе.
Потому что – что от меня останется без этого? Расплывчатое нечто? Лужа эктоплазмы? Да он идиот. Я и так держусь из последних сил за эти самые материальные очертания. Если бы он был на моем месте, он бы не спрашивал такое. Подует ветер – и – пух – я разлечусь, как сигаретный дым, не собрать.