Тем временем Шопенгауэр опустил в меня какой-то прибор, вроде часов на цепочке, покачал его, вынул, посмотрел на показания.
- Я бы не рекомендовал вам оставаться в стерильных средах надолго, - сообщил он. – И прервите контакт, пожалуйста. Вы уже достаточно восстановились.
Я не поняла сначала. Потом проследила за его взглядом и обнаружила, что тонкое осьминожье щупальце от моей головы тянется прямо к запястью левой руки Шопенгауэра. Стыд то какой. Я попыталась отцепиться – вроде как повилику обираешь с розовой ветки. Щупальце разорвалось и спряталось. Остатки Шопенгауэр сам смахнул с руки.
- Извините… - пробормотала я и поднялась над полом.
- Я должен уйти, - Шопенгауэр достал с полки бумажный стаканчик с крышкой и сунул его в кофемашину. У них и кофемашина тут есть. Странный офис. Только тут я сообразила, что мой мета психолог больше не в пижамных штанах, а в мягких брюках и водолазке – впрочем, он в любом комплекте, с этим своим холодным отстраненным видом и осанкой, выглядел, как на подиуме.
- А я?
- Ну, - он обвел взглядом кухню-колдовскую лабораторию и открыто усмехнулся, - здесь есть каланхоэ. Уверен, найдется еще что-нибудь живое, что вас поддержит до моего возвращения. Или вы можете переместиться.
- Я не могу переместиться.
- Можете, - уверенно возразил он и плотно закрыл стакан крышкой. Снял с вешалки свое супер пальто и облачился в него. В одной руке – чемоданчик, в другой – кофе в дорогу. Критически посмотрел на горелку и меловую пентаграмму на полу. – На случай, если вас занесет далеко, я пока не буду это убирать.
Мне не хотелось этого говорить, но слова вылетели помимо моей воли:
- Возьмите меня с собой.
Он улыбнулся и покачал головой:
- Это будет неудобно. Вам нужно попрактиковаться.
- В чем?
- В перемещениях. В контроле. В осознании своего положения.
И пока я боролась со щупальцами, гневно всколыхнувшимися над моей головой, чертов метапсихолог свалил. А мы с осьминогом остались одни.
13
Я подлетела к окну, но не увидела внизу машины. Ряд фонарей вдоль набережной освещал пустынную дорогу, полузаметенную снегом. Куда девался колдун, неизвестно. Может, переместился? Когда долго живешь на острове, привыкаешь думать об ОМК со смесью неприязни и страха. Так, в общем, и нормалы относятся к полиции, пока им не понадобится ее помощь. Не слышала от теневых историй про спасителей из ОМК, но и ругать в открытую их было непринято. Или, может быть, теневые не делали этого при мне, потому что, как ни крути, я была чужая. Хоть и прожила там два года. Да и до того мы с дедом часто бывали на острове. Шопенгауэр поставил мне это в вину, потому что каждый знает, остров – не место для «нормального нормала», если конечно тот не любитель полулегальных развлечений, острых ощущений и прочего драйва и рок-н-рола. А такие не нравятся ни полиции, ни ОМК. Но у нас с дедом была совсем другая история.
В окно остров выглядел сияющей полосой огней за черной рекой. Остров никогда не спал.
Дед мой приехал в Чернодар двадцать лет назад ради него. Через два года он получил телеграмму, а следом – обалделую трехлетнюю меня. Он уверял, что меня привезли в собачьей переноске. Так или иначе, эти перемены не отвлекли его от главного – от изучения Острова. Он преподавал в нашем университете, дружил с кланами, собирал библиотеку, входил в сотню комиссий и комитетов, разрезал ленточки, выбирал лучший макет Лесного дома, фотографировался с мэром и старейшинами, всеми любимый, легендарный, несравненный и так далее.
Я поглядела на подоконник и обнаружила, что толстенькие зубчатые листочки каланхоэ сморщились и повисли. Прошлое нагоняло на меня тоску. И холод. Зачем я вспоминаю это? Будто репетирую речь, будто оправдываюсь, будто хочу разжалобить воображаемого мета психолога. Фу, гадость какая.
Лучше воспользоваться случаем и осмотреть ОМК изнутри. Снаружи оно выглядело точной копией здания ЧСБ, серая коробка с тонированными стеклами. Так они и стояли в ряд на набережной, ЧСБ, мэрия и ОМК. Их называли три яйца. Дед, придуриваясь, говорил голосом Бабы Яги: угадай, внученька, в котором смерть кощеева? А я всегда указывала на правое яйцо.