Ну и вот я в нем. Судя по виду из окна, на пятом, последнем этаже. Может, его использовали как склад ненужностей? Кроме кухни и кабинета Шопенгауэра, здесь было несколько комнат неясного назначения, заваленных разным хламом – напольными часами, бильярдными столами, древними пузатыми мониторами, в одной из комнат я даже видела пыльную душевую кабину, валявшуюся на боку. Выход на лестницу преграждала железная дверь и, конечно, руны над ней. Перемещаться можно, ходить нельзя.
В одной из комнат я почувствовала крохотное биение, стремительный молоточек пульса. Крыса. Она тоже уловила что-то и замерла, в куче коробок бумаги для принтера. Я не стала ее пугать и тихонько вылетела в коридор. Не удивлюсь, если это личная крыса мета психолога.
Ее присутствие приободрило меня. Я вернулась в кухню, болтаться на подоконнике, глазеть на огни. Кухня здесь была самым уютным местом.
Ну короче. С таким дедом легко поверить, что ты – наследная принцесса, и очень трудно понять, что на самом деле ты – никто. Все произошло очень быстро. Я сидела дома и готовилась к выпускным тестам, дед был в университете. Мне говорили потом, что на лекции он рассказал какой-то исторический анекдот, рассмеялся, схватился за сердце и упал. Из больницы его отправили в ритуальную контору, так что я увидела его в следующий раз вместе со всеми в университетском холле, на церемонии прощания. В гробу лежал малознакомый мрачный старик, с очень гладко расчесанной бородой и усами. Быстро, быстро, еще быстрее – кладбище, венки, мерзкие пластиковые герберы, памятник – мраморный старик с собакой. Почему с собакой? У нас не было собаки. Я пошла домой и продолжила готовиться к тестам. Заснула за компом, проснулась в кресле, на дворе был день, в дверь звонили и стучали очень громко.
А не странно ли, Ксения, - сказала я себе тягучим голосом Шопенгауэра, - что только на этом моменте истории вы по-настоящему разволновались?
Нет, не странно. Я дала круг по кухне и прижалась к теплому вибрирующему боку холодильника. Пусть он не живой, но очень умиротворяюще гудит. Именно в тот момент у меня отобрали все. Я представила иронично заломленные брови Шопенгауэра и повторила – да. Может, я пережила бы все эти ваши стадии потери – и отрицание, и гнев, и торг, и депрессию, только мне не дали такой возможности. В дом пришла Маргарита Асланова, проректор ГЧУ, доцент кафедры экономики и права, и рассказала мне, кто я есть. С точки зрения экономики и права. Квартира в доме на набережной принадлежит университету. Покойный профессор ее больше не занимает. А меня, совершеннолетнюю Ксению, с неустановленной степенью родства по отношению к упомянутому профессору, просят освободить.
Я скрестила руки на груди как Шопенгауэр и покивала самой себе.
Это, конечно, не катастрофа. Ну, то есть небольшая такая, локальная катастрофа, несколько неприятных разговоров, отказов, извиняющихся улыбок. Потом я обнаружила себя в Ликане, на острове, потому что я любила сидеть там с дедом, есть пирожные у окна, и тут же неожиданно получила работу и жилье. И поступила колледж краеведения, только туда мне хватило баллов для бесплатного обучения. Хороший колледж оказался, кстати. Хотя про остров они ни черта не понимали.
Одногруппники, узнававшие, где я живу, начинали тупо ухмыляться. А парочка чистоплюев и вовсе меня игнорировала. Каждому не объяснишь, что жить и работать — совсем не то, что таскаться на остров за вампирским вайбом. Да и не было у меня тогда никакого желания социализироваться с этими овцами. Как ни странно, после переезда мне стало лучше. В квартире я по привычке кралась на цыпочках мимо дедова кабинета, или заваривала мерзкий китайский чай по утрам – для него, или обходила комнаты, в странном гипнотическом полусне пытаясь открыть потайную дверь, в которую он ушел. На острове я освободилась от этого.
Я подула на стекло, и оно побелело, словно мое призрачное дыхание заморозило его изнутри. Все же это были тяжелые воспоминания, и лучше бы мне поучиться перемещаться, «опля», новые фокусы приведения, чем подводить итоги своей дурацкой жизни.
Неожиданно в коридоре грохнуло так, что я позабыла обо всем.
14
Хотя вот уже неделю я представляла собой существо другого мира, страхи этого мира по-прежнему имели надо мной власть. Я боялась высоты, острых предметов и взрывов. И, как оказалось, еще я по-прежнему боялась взломщиков. То, что это не Шопенгауэр, стало понятно сразу – кто-то сбивал замок на железной двери в конце коридора. То есть, замок был с той стороны, я его не видела, но звуки были однозначные. «Бах!» И еще раз. В третий раз хрустнула дужка, и тяжелая дверь, распахнувшись, ударила о прислоненную к стене виолончель. Взвыла порванная струна, тяжело ухнул корпус. «Этого не может быть», - подумала я, глубже втягиваясь в проход между мойкой и холодильником. Я не могла подумать «это сон», потому что сном было все за последние две недели, по определению. На взломщике была мягкая обувь, кроссовки, которые быстро зашуршали по линолеуму. Он приближался, забегая в комнаты по пути – было слышно, как он роняет вещи, нарочно, с досады. Там не было того, что он искал. Одну вещь мне было очень важно выяснить, важнее страха. Поэтому я высунулась из-за холодильника и выглянула в коридор.