— Мое почтение, — сказал он Шопенгауэру и нехотя посторонился. Когда я повлеклась следом за психологом, Степа едва слышно зарычал, оставаясь неподвижным, и прочертил в воздухе охранный знак.
— Это зачем здесь? — спросил он, поворачиваясь к психологу.
Я застыла, потрясенная. Открыла было рот, но Шопенгауэр опередил меня:
— Разве вы не знакомы?
Степа скользнул по мне взглядом и бухнул как в бочку:
— Я ее видел. Живой.
— Вот и отлично, — сказал Шопенгауэр. Мой обалделый вид его кажется забавлял. — Об этом и поговорим.
— А чего говорить. Видел ее с малолетками из города, стопперами или как их там. Пришли, намусорили, эта упала на заднем дворе у баков, они ее бросили. Разбежались. Пришлось нормальную скорую вызывать. Да сами все знаете.
Больше всего меня потрясло как ровно и гладко он врал. Этим своим волчьим голосом. Никогда не видела и даже не думала, что такое возможно.
— А раньше видели? — Шопенгауэр смотрел на меня с веселым торжеством, как будто это был заготовленный сюрприз.
— Никогда. — отрезал Степа.
— Ясно, — сказал Шопенгауэр. — И, значит, что она здесь работала, жила в верхних комнатах и выбросило ее на рабочем месте, это все…
— Клевета.
— Клевета, — покивал психолог. — И дедушку ее вы не знали.
— Какого еще дедушку?
— Шаповалова Георгия Александровича, профессора ЧГУ.
— Ну заходил как то раз. Фольклором интересовался. А какие у него были дочки, внучки, жучки, я без….
— Ты это подстроил! — не выдержала я и сбросила букву «Л» из вывески прямо ему на голову.
Если бы на его месте был человек — умер была месте. Но у волков отличная реакция, Степа лишь присел, буква разорвалась на ступеньке, как граната, и всех засыпало осколками.
— Придержи нежить свою, командир, — пророкотал волк на таких низких частотах, что отдалось в животе.
— Это теперь ваша нежить, друг мой, если считать по месту возникновения, — сказал Шопенгауэр.
— И ты это подстроил! — крикнула я и выдернула букву «И».
Шопенгауэр юркнул в помещение и они захлопнули дверь прямо перед моим носом.
— Только попробуй! — взревела я, заметив, как психолог полез в карман за мелком, — даже не начинай!
— Тогда прекратите дебош!
— И не подумаю!
Я отлетела на пару метров от двери, чтобы взять разбег.
Но тут приметила кое-что получше. По бокам от входа сентиментальный Степа установил олешков Санты. Он их с прошлого года хранил в подвале. Они светились мириадами звездочек, шевелили ушками и играли Джингл беллз.
— Ха! — крикнула я и направила осьминога на левого олешка. В животе у него тренькнул джинглбеллз и образовалась дыра.
Степа издал вопль раненой волчицы.
— Говори правду, гад! — щупальце подхватило правого олешка и подкинуло в небо. Далеко он не улетел — застрял в плотной сети гирлянд, затягивавших улицу. Я дернула его за ногу. Захрустела и закачалась вся сеть.
— Ладно! — рыкнул Степа и высунул голову в дверь, — ладно, твоя взяла!
— Слово?
— Слово.
С теневых всегда нужно брать слово, это я за два года усвоила.
— Заходи.
В зале как обычно по утрам было пусто и чисто. Степа с Шопенгауэром уселись за столик у окна, а я парила взад-вперед по проходу, потому что осьминога нужно было выгулять, чтобы успокоится.
— Могла бы понять, не маленькая, — урчал Степа, — телек посмотри. Говорят что теневые нормальную девчонку у себя на острове угробили. Разделили, говорят, для своего сатанинского обряда.
— Ну, это маргинальное мнение, — отмахнулся Шопенгауэр, выбирая остатки стекла из шарфа, — я бы на вашем месте не придавал…
— А я вот — придаю! — рявкнул Степа и покосился на меня, — так всегда начинается — сплетни, слухи, а потом раз — комендантский час, блокада, десант. А у меня бизнес. Мне эти проблемы не нужны. Что вы там затеяли в ОМК…
— Ну хорошо, чем эта ваша легенда лучше правды?
— А тем. Не мы это — и все.
— Гениально, — откинулся в кресле Шопенгауэр, — и вам ее не жалко?
—Чем ей поможет жалелка моя? — рассудительно ответил Степа. — Ну, разделил ее кто-то, у нас на острове таких умельцев нету.
— Ты камеры проверял? — вдруг осенило меня, — камеры со двора?
— Ты как будто в первый раз, — покачал гривой Степа, — какие камеры, бутафория одна.
— Я вижу только один выход, — сказал Шопенгауэр, — вернуть все как было — и вопрос закрыт.
Я замерла. Волк хлопнул ладонью по столу.
— Опять — двадцать пять. Мы то причем?
— Степа! — позвала я. Голос меня не слушался.
— Мы таких фокусов не знаем. А и знали бы — не сделали!
— Да ты что говоришь то, — возмутилась я.
— А то. Нам такая слава ни к чему, с душами химичить.