Блин, я совсем с ума сошла. Это все не то.
Что-то важное, да, очень важное… Шопенгауэр!
Что он обо мне подумает???
Ведь я же ужасно, просто ужасно себя вела. Продемонстрировала худшие стороны. Неадекватная. Злобная. Наглая… Тупая! Услужливая память тут же подсунула картинки: корректный и сдержанный мета психолог — хабалка в позорной рубашонке; тактичный и тонкий психолог — разъяренная фурия с жуткими щупальцами, интеллектуальный и ироничный психолог — ничего не соображающая идиотка, взрослый и снисходительный психолог — инфантильная мымра…
Но я же не знала!
Я же думала — все!
Я болела, в конце концов!
Тут я опять некстати припомнила ту однокурсницу, которая замутила с хирургом, который удалял ей аппендицит. И аппендицит то у нее случился после большого ведра крылышек на спор. И ругалась она всю дорогу, под эпидуральной анестезией… Может, в таких случаях делают профессиональную скидку? На исключительные обстоятельства? Форс мажор?
Он же, вроде как, переживает за меня? Как он здорово это все придумал! Образованный человек, не то что…
В голове царил такой кавардак, что никакого объяснения следованию за психологом я не придумала. Можно было и в кафе остаться, а я все тащилась за ним, держась на расстоянии, и любовалась развевающимися фалдами его пальто.
Постепенно, от свежего воздуха, утренних ароматов просыпающегося острова или проплывающих мимо знакомых вывесок, моя тревога поутихла. То есть с общих вопросов переключилась на частные.
«Первым делом, парикмахерская. Или ногти? Да после такого понадобится вообще все. Пилинг. Депиляция. А брови? Батюшки, так ведь я ж никуда не записана. Как мне везде успеть, без записи, 22 декабря? И деньги. Денег нет. Смен — не было. Чаевых тоже. Ну, не беда. У Людочки займу. Устроюсь как-то. Пролезу без записи. До нового года, почитай, еще десять дней. Придумается что-то.»
Я остановилась перед витриной и залюбовалась поддельным Тиффани. «Надо сделать себе подарочек. После такого я определенно заслужила подарок»
— Вам нравится? — с некоторым сомнением спросил Шопенгауэр, разглядывая витрину.
— Просто смотрю.
Опять он меня подловил. Что ему надо?
— Вы намереваетесь тут гулять? — спросил он, клоня голову на бок как попугай.
— Ну, а что делать?
— Вам решать.
— Вы намекаете на что-то?
— Я? — он возмутился.
— Да, вы. Скажите прямо. Я так и поступлю, как вы скажите.
— Ксения, ну почему вы так некритично относитесь к мнению других людей?
Опять он начинает. Но раз уж я решила исправиться и вести себя прилично, то и начну прямо сейчас.
— Я критично отношусь, и не всех людей, а некоторых. — Мда, не слишком умно. Поторопилась. Надо изящнее формулировать.
Шопенгауэр улыбнулся и бросил быстрый взгляд по сторонам.
— Если вам интересно мое мнение, то теневые, также как и люди, не испытывают симпатии к призракам. С той разницей, что они вас видят.
— А…— это была действительно неожиданная мысль. — То есть мне что же, скрываться?
— Я этого не сказал, — он посмотрел на часы и снова заторопился.
— А что вы сказали то?
— Я вернусь так скоро, как смогу, постарайтесь ни во что не влипнуть.
— Влипнуть? — повторила я ему в спину. — Во что я могу влипнуть?..
19
Не под дождем — подождем.
Так говорила Анжела, волчица флегматичная и суровая. Я не хотела встретить их сейчас, ни Анжелу, ни Людочку, ни остальных. То есть на самом деле не хотела, чтобы они увидели вот это, полупрозрачное нечто. Если подумать, тогда на заднем дворе Ликана собралось много теневых. Они обсуждали, что со мной делать, переносили тело, а значит, не могли не заметить меня - выпавшую, так? Почему же никто из них не подал вида, не сказал ни одного слова, не поддержал меня? По той же причине, по которой сам Степан сегодня пытался от меня отречься? Что же я такое, если даже теневые не хотят со мной связываться?
Я посмотрела на витрину, из которой уже ушло солнце. Браслеты и диадемы больше не сверкали, а смотрелись жалкой грудой побрякушек. Под стеклянным куполом станции загудел подошедший бочарик.
«Не под дождем — подождем», — уныло повторила я и свернула в переулок между двумя глухими заборами, густо расписанными граффити. Вот так живешь-живешь, и к двадцати годам обнаруживаешь, что и друзей то нормальных у тебя нет. Никто над твоим телом Муми-троллей не читает.