И в конце концов я начала осваиваться. Как пройти сквозь дверь, если она закрыта? Пока получалось только через стеклянную. Глухие двери мне не давались. К счастью, во всех палатах были окошки в коридор, чтоб персонал мог присматривать за пациентами. Так, через окошки, я научилась передвигаться по всему корпусу, и даже заглядывала в соседние. Пробовала привлечь внимание живых, двигая предметами. Опрокинула несколько капельниц, чуть не вывела из строя аппарат искусственной вентиляции, тырила ручки, пыталась курить сигареты ночной медсестры. Безуспешно.
В конце концов для меня, как и для любого пациента, главной задачей стали попытки убить время. Я смотрела, как охранники играют в “танки”. Читала плаксивые любовные романы и дурацкие детективы в мягких обложках, когда их читали другие. Слушала душевные разговоры, пересказы сериалов, семейные саги, анекдоты, жалобы, скандалы. По ночам выходила из окна и висела там, у подоконника, глядя на заиндевелый газон внизу. Все же далеко отходить от себя самой я не решалась. Вдруг я что-то нарушу? Разорву невидимую нить, забуду кто я, растворюсь в тумане – и…
Пробовала молиться. Это выражалось в том, что я давала мирозданию самые разнообразные клятвы: вот вернусь в тело, перестану ругаться, пить, курить. И мясо есть не буду, если надо. Мироздание молчало. В общении с высшими силами навыков у меня было немного. То ли дело мать Ганечкина. Она и свечи жгла, и из книги читала, и наизусть могла…
У нас вообще было самое скучное отделение. Мы с Несобраз помещались в палате на три кровати. Третьей могли бы старуху засунуть, но ей видимо полагалось вип-обслуживание. Заключалось оно в отдельной палате, где толклись целый день всякие подхалимы, зачитывали вслух приветственные телеграммы и пожелания здоровья от коллектива мебельной фабрики Фурион, провоняли все дорогими букетами. У нас было тихо, но муторно. Три раза в неделю плюс выходные Несобраз посещал унылый муж с похожей на бобренка девчонкой. Девчонка взбиралась на пустую кровать и сидела смирно как мышь, пока муж нудел о родственниках, работе, и другом скучном. Потом бобренок доставала из рюкзачка книжку про Муми-троллей, занимала место папаши на табуретке и читала по слогам с выражением страницу, а то и две. Просто невозможно было на это смотреть. Будь у Несобраз совесть, она давно открыла бы глаза, обняла семью и увела эту душераздирающую парочку из моей палаты, чтоб я могла уже спокойно полежать.
И наконец юного Ганечкина засунули в крошечный чулан без окна, и с ним сидела его деятельная мать. Не отлучалась даже в кафе за пирожком, один раз только вышла, чтобы спустить с лестницы его дружков бейсджамперов. Непонятно, чем она питалась, а спала на раскладушке, которую притащила из дома. С такой заботой я ожидала его пробуждения с минуты на минуту…
Мои размышления прервал страшный нечленораздельный вой.
Это было неожиданно и страшновато. Пожарной лестницей иногда пользовались днем, например, на третьем этаже попадались практиканты, прятавшиеся, чтобы покурить. А тут ночь, и на площадке как раз лампочка перегорела. Под щитком горбился темный комок и издавал совершенно жуткие звуки. Как гиена. Вечно я забываю, что мне в моей ситуации мало что угрожает из реального мира. И не испугалась я, просто – удивилась. Но быстро взяла себя в руки, подобралась ближе и поняла, что воет Ганечкина-мать. Вот тебе и свечки. Выходит, бейсджампер все-таки умер. Да как так-то? Вот уж с ним то, всегда думала я, ничего уже случиться не может. Ну, хуже того, что есть. У него же мама. На прямом контакте с Богом и Главврачом. Ему там кроме глюкозы и из Германии что-то присылали, и пробовали какие-то новые методики. Умер. Мало мне было старухи. Что за день-то такой…
Я обогнула рыдающую мать и рванула наверх.
Мы помещались в маленьком тупике на четвертом этаже. Проход преграждала стойка с компьютером, там по ночам сидел интерн Кукушкин. За ним - коридор длиной с междугородний автобус. Направо – палата Жигалиной и наша, налево – комнатушка Ганечкина и чулан, в котором ничего интересного – моющие средства, швабры да судна.
И вот я просачиваюсь через стойку, и что я вижу? Дверь к Ганечкину открыта. Палата пуста, с похожей на пыточный стол кровати даже матрас сняли. Меня затошнило. Вроде бы теоретически это невозможно, но так и было. Согнувшись пополам, я выплюнула на пол холодный серый ком, вроде ежа. Он моментально зашевелил серыми иголками и пополз в черноту, прочь от полосы света из коридора.
Гнев, торг? Просто ежи из эктоплазмы.
Так я постояла немного, пока не сообразила, что за моей спиной кто-то орет без приличествующей ситуации скорби: