- Бумажную!! Вань, бумажную историю болезни надо! Нашему Заву электронка не документ!
Перед Кукушкиным стояла старшая с третьего этажа, по кличке Степанида.
А он, вот странность, смотрел вовсе не на монитор свой и не на Степаниду, а, развернувшись в кресле, на открытую дверь палаты Ганечкина. То есть, прямо на меня. Да нет. Сколько раз я стояла с этим Ваней лицом к лицу, я даже пнула его как-то раз, чтобы посмотреть, что будет. Ничего. Он не мог меня видеть. Словно в ответ на мою тревогу он развернулся обратно и заорал Степаниде в тон:
- Ко мне какие вопросы??? Где я тебе возьму бумагу? Возьми да распечатай, раз такая умная.
- Это будет все равно электронка. Как по ней выписку, бюллетень, всю фигню?
- Да вы тупые там совсем с Завом своим. Бюллетень тоже в компе оформляется, село!
- А чо ты орешь на меня?
- Иди передай своему Заву, что он…
- Ты Кукушкин здесь неделю, а ведешь себя…
- Вы мне вообще не начальство, ясно?
В другой раз я бы задумалась, почему это Кукушкин так нагло разговаривает со Степанидой, у которой была репутация опасной стукачки, но сейчас я среагировала только на слово «бюллетень». Разве покойникам дают бюллетени?
3
Я проскочила Степаниду, занявшую своим корпусом полпрохода и понеслась в третье отделение. На площадке больше никто не выл. Третье, интенсивная терапия, прямо под нами. Для скорости, чтобы не тащится в обход, я даже просочилась сквозь пластиковую полупрозрачную перегородку. Ощущение было противное, будто пенопластом по стеклу. Мать Ганечкина была уже здесь, на стуле у палаты. Сидит прямо, смотрит вперед стеклянными глазами, пальцы до посинения стискивают большую сумку на плотно составленных коленях. Внезапно нос у нее дрогнул и брови надломились, но нечеловеческим усилием воли Ганечкина запихала рыдающую гиену обратно. Как раз вовремя – вышел Зав, высокомерный тип, Вазген Маркович, с маской за ухом, и заговорил так, будто все подвиги мира были совершены лично им:
- На данный момент мы можем говорить о несомненном улучшении. Пациент…
Я не стала слушать. Заглянула из-за его спины в палату. Там, слабо, как слепой щенок, возился бейсджампер Егор, а вокруг хлопотал персонал.
Главный все урчал и урчал над неподвижно застывшей Ганечкиной, рассказывал, какой он молодчага, но мы то с ней знали, что это чудо. И знали, кто это чудо выпросил.
Отрицание, гнев, торг и депрессия, какой дурак придумал эти стадии, и почему в такой последовательности? Больничный режим – вот стадия. Надеяться на чудо и следовать режиму – мой план на ближайшее будущее.
И все же было неимоверно тоскливо.
Я вернулась в свое отделение, где мы с Несобраз остались вдвоем. Не считая Кукушкина, который читал какую-то мистическую книжку за своей конторкой. Заглянула в опустевшую палату Жигалиной – на тумбочке у кровати остались увядающие лилии от скорбящего коллектива и прозрачная коробочка со вставными зубами. Это снова меня расстроило. Какого черта они оставили старуху без зубов? Ей бы это не понравилось. Я снова с надеждой огляделась. Нигде не мыкалась неприкаянная душа заводчицы, только желтый диск на стене от фонаря за окном да пустой штатив капельницы.
У нас с Несобраз не было ни цветов, ни открыток. И кровати по сравнению с бабкиным троном казались раскладушками. У Несобраз на тумбочке стоял маленький фарфоровый Муми-тролль. Если верить папаше, они привезли его, когда еще все было хорошо, прям из самой Финляндии. А может, Швеции. Несобраз лежала тоже как фарфоровая в лунном свете.
- Выглядишь норм, - соврала я.
Не стала говорить ей про Ганечкина. К тому же Несобраз была здесь все это время, должна знать. Это я все пропустила, потому что пробралась в детское отделение и посмотрела три раза новогоднее представление с клоунами и подарками. А потом еще этот инцидент в кафетерии меня задержал. А может быть, Несобраз ничего и не знает. Не знает даже, что Ганечкин был здесь. Она сейчас в каком-то другом месте, куда меня не взяли. Расспросить бы Егошу, где он был. Стала вспоминать, как Ганечкин в интенсивной терапии двигал коленкой под простыней. Страстно захотелось, чтобы и моя коленка шевельнулась. Захотелось шевельнуть коленкой и почувствовать, как шершавая простыня скользит по ней. Я зависла над своей кроватью и некоторое время пялилась на простыню, и даже приподняла ее усилием воли, но через секунду всколыхнувшийся белый пузырь упал и застыл.
Ксения Симонова, 20 полных лет, дальше неразборчиво. Все мое имущество – картонка с данными на спинке кровати и ночная рубашка. Хотя и она не моя. И тапочек под кроватью нет. Это было особенно обидно.