Волки выстроились полукругом перед ней, насторожили уши и замерли. Казалось, за нами наблюдают, вокруг, по берегу и в чаще прятались множества не совсем видимых и никак не называемых.
От тумана над водой шло тепло и сила, я даже почувствовала, как становлюсь тяжелой, непрозрачной, почти настоящей. Но это волшебство лесных было ненадежное, временное, оно работало только здесь, на их земле.
Наконец со скрипом открылась дверь и на порог вышла сгорбленная старуха.
— Ну чего опять? — сказала она неприветливым и вполне молодым голосом.
Рома выступил вперед и заговорил беззвучно, прямо у меня в голове.
Он говорил долго, гладко, как никогда не говорил вживую, называл старуху Матерой, расписывал притеснения Вара со стороны нормалов и забвение традиций со стороны теневых.
Матера устала стоять и села на ступеньку, подперла щеку рукой. В неровном лунном свете лицо ее то молодело, то старилось, у лесных всегда так, все зыбко, двусмысленно.
— Чего хочешь то? — спросила она наконец.
— Мы были сегодня в городе, мы слушали. Они хотят убить остров. Если ты нам не поможешь…
— Вы сами это выбрали, — оборвала старуха и поднялась, — зимой мои спят, никто тебе не поможет.
Рома и еще несколько глухо заворчали.
— Пусть эта зайдет, — вдруг сказала Матера и показала пальцем на меня, — хочу ее рассмотреть.
2-11
Я нехотя приблизилась.
— Здрасьте.
Старуха наклонилась с крыльца, уперев руки в колени, и несколько секунд меня разглядывала.
— Ну, заходи, милая, — она мгновенно стала совсем старая, даже разгибаться не стала, а так, горбом развернулась и похромала в свою развалину, — Идем, идем, не бойсь.
«Ром, она ее съест?» — подумал Рорик, или может быть я сама.
Внутри чуда никакого не было, изба оказалась даже еще более трухлявая и запущенная, чем снаружи. Половину занимала печка, с потолка, вперемешку с толстой как оренбургский платок паутиной свисали сушеные травяные веники. Вдоль стен в пластиковых колбах для кулера плесневели настойки всех оттенков гнили. На столе, накрытый салфеткой с вензелем какого-то ресторана, поблескивал магический шар.
В общем, весь набор лесного барыги: «заговоры, привороты с гарантией».
Удивительно было только, что бабка открыла свою контору в зоне нулевой проходимости, даже мы с дедом в летних походах не забирались так далеко.
Она тяжело опустилась на лавку, нашарила у стены клюку, поставила между ног, положила подбородок, прикрыла один глаз, полностью вошла в образ. Мне сесть не предложила.
— Вот, значит, какая ты.
Я болталась перед ней вопросительным знаком, как джин из бутылки. Может, старуха ждала от меня вопросов, да только я не верила лесным, а играть в святочные гадания настроения не было.
— Покажи, чего можешь, — сказала вдруг бабка.
— Да ничего я не могу, не видите что ли.
— Вижу.
Помолчали.
— Это ничего, — сказала она, — приходи, как будет время, научу.
— Ага.
— Ну ка, воды мне подай.
Спорить я не стала. Огляделась — у двери стояло на табуретке цинковое ведро, а рядом ковшик. Ковшик я допустим подниму, но как зачерпнуть воды?
Некоторое время ковшик мотался над ведром, потом плюхнулся на пол. Вот черт! Надо сосредоточиться. Я подобралась поближе и заглянула. Вода в полумраке казалась подернутой радужной пленкой, как бензиновая лужа, но пахла сладко. Я наклонилась ниже, и меня качнуло, радужные блики закружились, превратились в яркие картинки на круглом экране с заблюренными краями.
Горели дома на набережной, кошка умывалась, отрубленная кисть сжалась в кулак.
«Фу!» — я вырвалась из морока и отлетела подальше.
— Чего видела? — с интересом спросила старуха.
— Не знаю.
— Ничего, потом поймешь, — обнадежила она.
Я развернулась и направилась к выходу.
— Эй, — окликнула старуха, — а совет?
— Какой еще совет?
— Совет! — объявила она громким голосом, поднялась, вытянулась во весь рост, перестав прикидываться: по лицу, под кожей, волнами проходило черное, глаза как угли.
«ОТ СУДЬБЫ НЕ БЕГИ, НАВСТРЕЧУ НЕ СПЕШИ»
Ну офигеть теперь. Вот это совет так совет.
— Спасибо, — сказала я и вылетела наружу.
Бедные волчата так и стояли перед крыльцом, напряженно вытянув хвосты.
— Пошли уже, — сказала я Роме.
Но они ждали, и дождались — Матера снова явилась на сцену, все в том же образе ясновидящей, и разразилась еще одним советом: