— Тело, — рычала я.
— Вы — ничто… Ваша жизнь… ваш «дедушка»… Ваш «колледж», чтоб вас…
Он остановился и его чоперы впечатали меня в стену на площадке лестницы.
— Все это ложь. Иллюзия. Вам пора уйти.
Я изловчилась и схватила его за горло.
Он выхватил из кармана мелок. Я ударила по мелку, и он высвободился, а его чоперы стали растягивать и скручивать меня, как резиновый жгут.
— Вас нет и не было! Вы цепляетесь за ничто!
Он отступил к ступеням, ведущим на крышу.
— Примите это, наконец!
Щупальца последним рывком швырнули меня в пролет и втянулись вслед за метапсихологом.
По инерции я чуть было не полетела вниз, вслед за стрелком, с выпученными глазами и раскрытым ртом. Нет! Нет. Я не падаю. Я невесома. Я не человек.
Я повисла в проеме перил, пытаясь унять боль внутри. Бессмысленные, страшные слова Шопенгауэра носились вокруг меня, раня, словно лезвиями. Он все это выдумал. Это не может быть правдой. Никогда. Он хочет отнять у меня… Как отнял тело.
— отставить, отставить! — закричал живучий Игорек с одной из нижних площадок, — где гранатомет? Так полезайте и возьмите!
Пальнуть в Шопенгауэра из гранатомета очень хотелось. Но это я оставлю Игорьку. Я сложила руки рыбкой и нырнула в круглое лестничное окошко из Толстого ребристого стекла. Выбралась на той стороне и полетела вдоль стены вверх, на крышу.
Сначала затарахтело, а потом, зависнув над широким барьером, я увидела, как будто нехотя, рывками начинают поворачиваться лопасти маленького двухместного вертолета. «Даже если чертов вертолет неисправен, он улетит, — поняла я, — чоперы все сделают. Механизмы не останавливаются» Внизу перед ОМК высыпала группа, руководимая Игорьком. Его головенка чернела на снегу мушиным синеватым блеском. Судя по всему, они нашли гранатомет и собирались сбить Шопенгауэра. Лопасти начали сливаться в серебряный диск.
Я закричала, пытаясь поймать плавный ход непонятных деталей, нарушить его, но чоперы Шопенгауэра заслонили от меня летающую игрушку непроницаемым барьером.
Я увидела, как метапсихолог высунулся из кабины и помахал мне рукой.
Его губы шевелились, и я знала, что он говорит.
«Принятие».
Вертолет дрогнул и начал подниматься.
Часть 3. 1
Небо над крышами было того удивительного жемчужного цвета, что бывает только после снегопада. И над горизонтом ангельскими перышками стелились облака.
«Как же вы оставляете такую маленькую дома одну, Георгий Александрович?»
«А я не одна, я с Шуней!»
Но дед посмотрел на меня специальным останавливающим взглядом, и я замолчала, а он, улыбаясь, стал рассказывать соседке, что есть няня, конечно, есть, и назавтра, действительно, пришла какая-то тетка. Шуня ее боялась и пряталась в стенах. Тетка стала учить меня буквам, и счету, и «какой предмет здесь лишний», и читала мне Чуковского, а потом я пошла в школу, и все забыла,
Забыла Шуню, такую маленькую и мохнатую, мягкую, понятную Шуню. Мы сидели с ней на подоконнике, ждали, когда дед пойдет из университета по дорожке между стриженых туй. Там меня и увидела не в меру любопытная соседка, и начала спрашивать. И больше мы на подоконнике не сидели. Небо тогда было вот такое же, в перышках, шунино небо.
Вертолет быстро удалялся, снизу жестко хлопнуло, и в погоню за ним пустился шипящий снаряд, но я не хотела больше знать, что случится с Шопенгауэром.
Значит, в детстве я видела чоперов, и даже проводила с ними долгие часы, пока дед читал лекции. Помню кашу, обычную овсянку из пакетика, «невкусная, не буду есть». За овсянку была награда — Шуня поднимала меня под потолок, к люстре, можно было потрогать драгоценные сверкающие висюльки.
«Он скрыл это от вас»
Воспоминания нахлынули лавиной, давние, совсем неважные, но такие яркие. Мы играли в шахматы по вечерам, я проигрывала, а дед смеялся и говорил что у меня параллельная логика. «Чему параллельная?» «Реальности». Он поощрял все мои забавы. Рисование. Хоровое пение. Игры, байк, дурацкие стримы, новый цвет волос, даже Рому. Он следовал за мной любящим и восхищенным взглядом. Следил за мной. Но иногда, обернувшись, я видела его другое лицо — пустое, отрешенное. «Дед?» «Не обращай внимания».
Я и не обращала.
Да, со мной что-то было не так, но я не могла злиться на деда. Он позволил мне думать, что у меня счастливая жизнь, думать что я — Ксения Симонова, нормалка.