И в этот самый момент, словно материализовавшись из ее размышлений, позади них раздался тот самый низкий, узнаваемый голос:
— Прошу прощения за вмешательство.
Они обернулись. Савелий стоял в нескольких шагах, его темный силуэт вырисовывался на фоне освещенного входа. Он не улыбался, но его взгляд был живым и заинтересованным.
— Я не мог не заметить, что одна из моих слушательниц активно вела записи, — он мягко кивнул в сторону блокнота в руке Лилы. — И, если не ошибаюсь, ее выражение лица говорило скорее о несогласии, чем о поглощенности. Мне всегда интересна критика, особенно компетентная.
Мара замерла, сжимая Лилу за локоть. Лила почувствовала, как по спине пробежал холодок вызова. Вот он, тот самый момент. Она выпрямилась.
— Лила Бартенева, — представилась она, и ее голос прозвучал чуть резче, чем она хотела. — Я практикующий психолог. И да, у меня есть несколько вопросов к вашему методу.
— Прекрасно, — Савелий скрестил руки на груди, и в уголках его глаз обозначились легкие морщинки — намек на улыбку. — Я весь внимание.
— Вы говорите о «тени», о «смысле», о «двери», — начала Лила, чувствуя, как наращивает профессиональную броню. — Это глубокие метафоры. Но они не имеют операционального выражения. Как человеку, который прямо сейчас находится в затяжной депрессии, поможет мысль о том, что ему нужно «перестать убегать от своей тени»? Это не инструмент. Это абстракция, которая может лишь усилить чувство вины у того, кто и так не справляется. Где конкретика? Где пошаговая инструкция? Где доказательная база?
Она выпалила это почти без пауз, глядя на него в упор, ожидая увидеть раздражение или высокомерное отторжение.
Но Савелий лишь внимательно выслушал, его взгляд стал еще более сосредоточенным.
— Вы спрашиваете, как молоток поможет затворнику, который ищет свет, — спокойно парировал он. — Я не даю молоток. Я показываю, что в мире существует солнце.
Ваши методы — прекрасный молоток. Они помогают забивать гвозди, строить прочные, надежные стены личности. Но что, если человек задыхается не потому, что его стены его дома кривые, а потому, что в них нет окон? Что, если ему нужен не ремонт, а выход в сад, о существовании которого он даже не подозревал?
Он сделал небольшую паузу, давая ей войти в пространство метафоры.
— Вы требуете алгоритм по поиску смысла, как если бы это был аптечный препарат с инструкцией по применению. Но смысл — это не таблетка. Это новый взгляд, который рождается внутри. И иногда, чтобы его обрести, нужно сначала усомниться во всех инструкциях. В том числе, — он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула искорка, — и в тех, что предлагает доказательная психология.
Лила почувствовала, как кровь приливает к ее лицу. Он спорил с ней на ее поле, но поворачивал любые разумные аргументы так, что ее привычное оружие было неприменимо.
— Это… уклонение от ответа, — сказала она, но уже без прежней уверенности.
— Нет, — мягко, но твердо возразил Савелий. — Это приглашение к диалогу. Полагаю, наша дискуссия только начинается. И, должен сказать, — его взгляд скользнул от Лилы к смущенной и счастливой Маре, — я предвкушаю ее продолжение. Быть может, в более камерной обстановке.
Он слегка кивнул обеим и, не дожидаясь ответа, развернулся и растворился в толпе расходящихся слушателей, оставив Лилу наедине с вихрем противоречивых мыслей и с Марой, которая смотрела на нее с немым торжеством.
Глава 4 Всё, что не вписывается в блокнот
Срочно захотелось успокоиться. Лила вернулась в свой кабинет и с неудовольствием заметила, что тишина здесь стала иной. Раньше она была стерильной, наполненной лишь жужжанием кондиционера и шелестом страниц. Теперь же в ней звенело эхо бархатного баритона Савелия:
«Что, если человеку нужен не ремонт, а выход в сад?»
Субботняя клиентка была молодой женщиной по имени Алина.
Она недавно вернулась домой после нескольких лет, прожитых за границей. Муж остался там, дочь — с ней. Ей казалось, что всё наконец станет на свои места: родная речь, знакомые улицы, квартира, доставшаяся после смерти матери. Но внезапно вместо облегчения пришло чувство разочарования и пустоты. Город, по которому нестерпимо скучала, который столько лет идеализировала, встретил её тотальным равнодушием и неустроенностью личной жизни. Люди казались чужими, быт — утомительным, а воспоминания о родине — фантазиями.
— Там я была чужая, — печально сказала Алина, — но и здесь тоже. Ни здесь, ни там.
Лила слушала. Для ее практики страдания клиентки были понятны: типичный реэмиграционный кризис, с его поиском утраченной идентичности и дефицитом социальных контактов. Всё, как обычно бывает со спонтанными эмигрантами после возвращения. Она задавала привычные вопросы: про чувства, про мысли и их доказательства, про то, что всё ли действительно «никогда» и «всегда». Они продвигались чётко, по протоколу, - психообразование, проверка убеждений, замена мыслей на более конструктивные...Никаких инсайтов, фейеверков осознавания и прочей пустой атрибутики позёров, только поступательная работа шаг за шагом. Лила по праву гордилась своим скупым, непреклонным и эффективным подходом.