В Сибири начальник лагеря – барин, он позволяет себе шик. Сквозь эту аллею я и иду, наслаждаюсь.
Бумажных обязанностей у меня много, но прежде я завариваю себе кофе. Не дешёвку растворимую, а из Москвы - молотый. Мне иногда приходил «кабанчик» в два десятка кило. Сигареты разлетались по нужным людям, кофе с шоколадом доставались только мне и моим гостям. Экстра помол и сильная обжарка. Горький шоколад и в большом количестве.
В литровой стеклянной банке, что уже «запрет», я на кипятильнике поднимаю кофе. Главное – не дать закипеть. Я долго смотрю на пенку, она дышит и поднимается. Бывало, по штабу расходился такой благородный аромат, что опера не выдерживали и насылали шмон. Но сегодня я поймал кофейную радость.
Рядом всегда кто-то есть. Или мой коллега - недавно с карантина, взгляд ещё подморожен, но с высшим образованием. Или штабной агент - стукач и соглядатай, он же дневальный штаба. Или завхоз отряда, вызванный на доклад к куратору. Или избитый бедолага из режимной массы.
Завхоз сёрбал жгучий кофе и рассказывал мне отрядные новости с лагерными слухами, перевирая и не договаривая, но мне хватало. Я сопоставлял и сверял, делал выводы и записывал в память, радуясь крохам информации, словно удачливый партизан пойманному «языку».
После могли привести избитого азиата, что пока писал под мою диктовку заявление о переводе в другой отряд, мог со страхом или возмущением в голосе рассказывать, как ему запрещают в отряде молиться. «А что местный муфтий?» - спрашивал я. Муфтий учил их смириться и читать намаз сидя.
Периодически на волю уходили «малявы» с лагерными новостями, фамилиями основных активистов и датой освобождения лагерного «гадья». Должность штабного статиста открывала много возможностей.
Обычное заявление на телефонный звонок надо было подписать у начальника отряда, потом у кураторов из опер отдела и отдела безопасности, и главную подпись получить от заместителя начальника колонии. Пока эта бюрократия месила бумаги, личные данные негодяев уходили братве за забор.
Как-то с парой зеков мы подготовили очередной месседж в виде туго скрученной и запаянной в целлофан «малявы». В случае её перехвата мелкий почерк распознали бы быстро. Неприятности грозили крупные, и проследить за её отправкой надо было лично.
Заговорщиков я разыскал в нашем отрядном туалете. Они спорили: «загашена или нет малява», если она упала в «очко дальняка». Времени объяснять, что партизанская деятельность во благо «общего» и потому не «гасится» у меня не было. Я тогда молча достал из воды «флэшку» и ждал, пока будущий освобожденец не запихнёт её в свой «воровской курок».
После, я находил укромное место отряда, расстилал на полу одеяло – и час йоги был только мой. Если, конечно, в это время не случался шмон или нас не посещал пожарный инспектор.
Как-то намедни открылась дверь пожарного выхода, и через меня, уже завязанного в узел асаны, перешагнул замначальника колонии по пожарной безопасности. «Палёр» на дверях секции выкрикнул на весь отряд: «пожарник!» и быстро спрятался в туалете среди своих «обиженных» коллег. Но вскоре часовой был пойман и экстрадирован в дежурку для наказания. На обратном пути через меня снова перешагнули, ну кто мог подумать, что обратно он пойдут этой же дорогой? «Йога?», - только и спросили меня.
Семь с половиной лет путешествия в параллельном мире научили меня вылавливать молекулы счастья из активных физических упражнений. Нелегальный спорт здесь запрещён, за него могут побить в кабинете, но меня уже давно не трогают. Молча позволяют заниматься йогой, будто её нет. Наблюдают, прикалываются и контролируют.
Я выдавливаю из себя зека с потом. Мысли о лагере исчезают, лай овчарок вдалеке становится неслышим.
И всё же в мою безмятежность часто врывается беспокойный гость. Он старательно убеждает меня, что в неволе счастью места нет. Здесь насилие и отчаяние, неиссякаемый страх и перманентная агрессия, гнилое дыхание и кислый запах немытых ног. Доводы ума столь убедительны, что я соглашаюсь с ним. Похоже, я смирился или состарился.
Наступает время вечерней проверки. Холодный асфальт плаца, голые тополи с вороньём за «запреткой», тёмное глубокое небо. Я разглядываю тусклые крапки звёзд. Из-за прожекторов и череды ламп вокруг плаца звёзды никчёмны. Среди окружающей серости небу словно запрещено быть нарядным.
И только одна звезда бунтует и всем запретам вопреки мерцает вызывающе ярко. Она прямо над вольным штабом, словно маяк, зовущий на волю. Чужое солнце настолько выделяется из жёлтой мертвенности лагерного освещения, что многие не верят этой звезде, обсуждают МКС, НЛО и Сириус.