Пусть зачастую и лицемерно, но массе предоставлялась возможность выбора условий жизни. И эта относительная свобода позволяла каждому зеку выбирать не только как жить, но даже и как умирать: в зале от спорта, в бараке от лени, в библиотеке от учёбы или в промзоне от работы. Никто никого никуда насильно не гнал и делать что–либо не заставлял. И это было основное достоинство той условно демократичной системы управления массами в «чёрном» лагере, что так разительно отличалась от местной, якобы безальтернативной.
В нашем краснознамённом лагере практически все словно зомби. И за лучшую, более свободную жизнь они рискнуть не готовы не то, что здоровьем или жизнью, но хотя бы своими малыми благами, что им швырнули с царской милостью из недоеденного.
Я уверен, что дело не в местных особенностях сибирского менталитета, а в самой массе современных людей. Большинство никогда не рвётся отстаивать свои права и, тем более, свободы. Люди и на воле хотят жить не свободнее, а комфортнее, иметь не право выбора, а пусть и унизительный, но стабильный покой. И когда жвачные заезжают в лагерь, они здесь ими и остаются. За стадом овец я ежедневно и наблюдаю.
Стоит ли угнетённая масса свободы? Нужна ли она им? Даже банальная свобода выбора – это для них ответственность, но где и когда овечки желали ответственности? «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день готов идти за них на бой» — это не о современном каторжанине, это о тех единичных исключениях, что гниют или сохнут в изоляторах и на «больничках».
В детстве книги учили меня: помоги страдальцу! Но если он не просит об этом? А если сам страдалец не готов и волос отдать за жизнь без страданий? А если таковые – все вокруг меня?
И я просто смотрю на них…
9 - Непривязанность
31.03.2017
Ещё в начале своего многолетнего приключения я представил, будто меня отправили в командировку с редакторским заданием. Всё, что меня окружает, с кем я общаюсь, те места, куда я попадаю – это мой бесценный авторский опыт, сотни будущих рассказов о жизни в параллельном мире.
Возможно, идея с журналистикой была всего лишь психологическим приёмом, сохранившим мне рассудок, спокойствие и оптимизм. Но благодаря этой установке, я не терял годы, как большинство арестантов, а учился и развивался всем обстоятельствам назло.
Почти все, с кем я общался за годы путешествия, были готовы уснуть летаргическим сном, лишь бы проснуться только в день своего освобождения.
Я понимаю их. Мы живем в мире выцветших красок и строгих прямых линий. Выщербленный серый асфальт с полустёртой разметкой периметра, жилые здания, цвета выгоревшей охры с кое-где закрашенными окнами, из которых на улицу смотреть «не положено» Ржавые сетки «локалок», за которые выходить без разрешения запрещено. Год из года бледные лица, мышцы которых уже и забыли каково это – без причины улыбаться. И самое жуткое, что и завтра, и послезавтра нас ждёт всё тот же «сегодняшний день». Так практически всех накрывает перманентная депрессия.
За решёткой все торопятся жить, стараясь приблизить заветную дату освобождения. В результате, самой жизни они и не замечают. Почему-то зеки уверены, что после «откидона» у них будет всё по-другому, однако если человека, словно животное, здесь всё же выдрессируют ходить по команде в ногу и по прямой, то он и на воле будет ждать чьего-то позволения даже просто выйти за дверь. Мир прямых линий с красными флажками – он всегда в голове.
Здравомыслящих вольнодумцев, чьи сердца не поражены страхом, здесь единицы. В Лефортово их было немало, но чем ближе к Сибири, тем больше в людях проявлялось коллективное послушание. И потому, когда мне на арестантском пути попадается интересная личность, я проявляю огромное усилие воли, чтобы к ней не привязаться.
Есть притча.
Вытащил старик из горящего леса ядовитую змею. Спасённая змея, отойдя от шока, тут же укусила старика. Тот, умирая, воскликнул: «За что ты жалишь меня, ведь я тебя спас!» «Ты забыл старик, - ответила она, - я – змея».
Здесь змеи почти все. Они жалят протянутые к ним руки помощи, но не их в том вина. Такова уж тут сама природа змеиного мира.
Предательство тут выгодно всем. Операм, что борются с любой попыткой самоорганизации зеков. Самим зекам, что спешат домой по условно-досрочному или просто хотят сытнее кушать. Когда донос – норма, то и змеиное жало лишь инструмент выживания.
И всё же быть равнодушным к очередному удару под дых сложно. Сколько раз мне ещё нужно быть ужаленным, чтобы наконец-то понять – это не они предают, это я обманываюсь. Оказывая помощь, не стоит ожидать взаимности - тем самым избежишь разочарований. И это ещё один важный урок, преподанный мне тюрьмой.