Если же учиться жить в мгновении, без фантазий о «завтра» и с благодарностью за всё, что приходит «сегодня», то случается невероятное: то, что ещё вчера было бы задачей, уже сегодня приходит ко мне сразу ответом. Калитки передо мною кем-то раскрыты, орехи заботливо расщёлканы, и жизнь дарит мне время на развитие и творчество, а не на борьбу с мыльными пузырями.
Я учусь наслаждаться непредсказуемостью жизни вместо того, чтобы пытаться разложить её на составляющие. А привычка к ощущению «здесь и сейчас» избавила меня от кучи псевдопроблем. И как-то неожиданно для себя я перестал беспокоиться о завтрашнем дне.
Так я обрёл покой.
11 - Нецензурщина
05.06.2017
Количество высказанных слов в жизни мужчин ограничено природой. И те, кто вовремя об этом догадался, ценят каждое своё слово. Болтуны могут жить долго, но будь они сдержаннее хотя бы в нецензурной брани, то жили бы ещё дольше.
Распространён тюремный миф, будто за решёткой не матерятся. В московских СИЗО я не раз слышал фантазии, дескать в таёжных лагерях сидят молчаливые бруталы. Побывав и там, и там, я развеял для себя оба этих заблуждения.
Когда-то в «чёрном» московском изоляторе, «смотрящий за хатой» разъяснял мне нормы тюремного бытия. И следить за своим языком, в том числе и по части матерных выражений, им было выделено тогда особенно.
Молодой, но уже опытный зек рассказывал мне об едином укладе тюремно-лагерной жизни, о кастах - «мастях» арестантов, о понятиях преступного мира, нарушение которых влекло за собой неотвратимое наказание, о нормах поведения арестантов и их общения друг с другом.
Так, например, послать блатного зека, а тем более «бродягу» или «жулика» на три буквы было сродни самоубийству. По тюремным понятиям оскорбленный арестант имел полное право на защиту своей чести. А цена её – «здравость», здоровье, а то и жизнь обидчика. Но если оскорбленный спускал ситуацию «на тормозах» или сводил её к шутке, то уже он рисковал потерять не только уважение к себе, но и право голоса в преступном мире.
Именно поэтому в советских тюрьмах и лагерях, где арестантские традиции чтились вплоть до середины 90-х, за речью строго следили и даже в пылу горячки зазря словами не бросались. Новоприбывшим арестантам «смотрящие» доходчиво объясняли, что к произнесенному невзначай матерку бывалые «акулы» могут так крепко прицепиться, что жертва своего языка будет вынуждена «шестерить» на них до конца своего срока заключения.
Шли годы, менялась страна, изменились и тюремные устои. Былые понятия размывались, в тюрьмы проникли наркотики, а в блатные души коммерция. В «чёрных» тюрьмах появились «красные хаты», где беспредельщики выбивали у бедолаг явки с повинной, а заодно и их недвижимое имущество.
Естественно, менялась и речь. За мат «предъявляли» уже не так рьяно, поясняя брань якобы недопониманием зеков. «Не плодить козлов» стало распространенным объяснением всех тех случаев, когда старому преступному миру приходилось закрывать глаза на проделки нового поколения ошалевших арестантов.
За «посылание к матери» блатные всё чаще принуждали не к возмездию, а к пополнению «общака». Оттуда шёл «грев на бродяг» запретным кайфом – он стоил денег, и деньги решали многое. А поддержка землячества с воли решала и то, что в «блаткомитет» всё чаще стали попадать несдержанные на язык бывшие продавцы с фруктовых рынков и им подобные.
Со временем это привело к тому, что в уже редких ныне «чёрных» лагерях матерятся даже «положенцы» на сходках. Мне запомнилось, как в костромской колонии блаткомитет боролся с нецензурной бранью мужиков. Собрав в секции барака заключенных, «положенец» лагеря доводил до народа истину: «…уважайте друг друга! Следите за своим языком, вы же порядочные арестанты! Зачем нам бить кому-то е*ало, если вы сами можете догнать, что материться в обществе порядочных неприемлемо. Не ведите себя, бля*ь, как последние пи*орасы!»
Это выступление Никиты «Череповецкого» я тогда записал дословно сразу же после сходки.
В сибирской колонии, где я очутился спустя пару лет, не было уже ни «положенцев» со смотрящими, ни блатных понятий с «предъявами». Зато вдоволь хватало беспричинно лившегося мата.
Всё начиналось с первым же прыжком из автозака на лагерную землю. Ты бежал неизвестно куда среди лая собак, крика оперов и мата активистов. Или крика активистов и мата оперов. Их брань была отборнейшей, изысканной и лютой. Она оскорбляла до глубины души, но если кто-то и решался возмутиться услышанным, то тут же и получал по тому самому «петушиному е*алу», на которое только что и оскорбился.