Но с семи до полудня – полноценных пять часов гарантированного покоя. От просто Вовы. Жаль, что не от себя.
Сашка лениво потягала гантельку, степенно приняла ванну и неспешно сварила кофе. Не давать закипеть. Дать три раза подойти. Поднялось – снять. Поднялось – снять. Поднялось – снять. Где-то вычитала. Не то в каком-то романе, не то на упаковке. «Смесь девяти элитных сортов Арабики с плантаций Бразилии, Коста-Рики, Эфиопии, Кении, Гватемалы. Очень насыщенный крепкий кофе. Бодрящий вкус с ярко выраженной горчинкой. Тёмная обжарка и красивая устойчивая пеночка».
«Пеночка, прости господи. Тьфу!»
Когда тут, в этой квартире, совсем не было книг, Сашка заучивала даже то, что написано на этикетках и обёртках. Старые стихи – это хорошо. Но, бесконечно кружась в колее старого, человек сходит с ума. Пытаясь создать новое из ничего – ничего нового не создаёт. Так что иногда спасают и обёртки.
Налила кофе в огромную чашку.
«Только «извращенка» Ирка пьёт кофе из напёрстков».
Тем более, в отличие от напёрстков, в огромной чашке всегда найдётся место для коньяка.
Медленно, со вкусом покурила, глядя из окна на шоссе, даже в субботу в семь часов утра заполненное машинами. На водоём. На кладбище, имевшее поутру вовсе не такой домашний уютный вид, как ночью. Могила Василия Пименовича была уже не видна. Слилась с безликим массивом прочих надгробий.
«Ночью по-домашнему, в халате и тапочках. Днём – извольте соблюдать дресс-код, как положено. Гранитная плита. Или мраморный крест. Металлическая оградка. Что-то поржавела у Василия Пименовича… Видна! Если долго смотреть в общую массу, можно выглядеть своё… Зачем тела упокоенных упаковывают в эти бездушные саркофаги, требующие постоянного ремонта? С другой стороны, развей родные Василия Пименовича его прах где-нибудь по ветру, тебе было бы не с кем бессонницу коротать… Надо пришить ему пуговицы!»
Сашка быстро допила кофе, оделась и, весело насвистывая себе под нос, быстро сбежала по лестнице вниз, на улицу. Вовсе забыв про телефон. Магазин, где продавали для разнообразных дел принадлежности, был недалеко. Две остановки на автобусе. Сашка очень хорошо помнила, как именно на той площади, в универмаге, в отделе постельного белья, она прикупила пару комплектов на свой вкус. Наконец-то – на свой вкус. Как раз в момент «отделения» от Пятиугольникова. На свой вкус, но на его деньги. Выданные ей на ведение «самостоятельного» хозяйства. В квартире не было ни чашек, ни ложек, ничего такого, что необходимо самостоятельно живущим людям. Денег как раз хватило на приобретение двух комплектов постельного белья, байковой «старушечьей» пижамы, о которой Сашка давно мечтала, пары полотенец и элементарной бытовой химии: средства для мытья посуды и стирального порошка. А на сдачу Сашка купила набор ароматических палочек-вонялочек. Чтобы хоть что-то, если уж не кто-то, говорило о человеческом присутствии в этом жилье. В котором до сих пор пахло шпатлевкой, плиточным клеем и чем-то ещё, чем всегда пахнет на территории, только-только покинутой строительной бригадой: не то подгоревшим пловом, не то свежим акрилом. Строительным мусором и одиночеством.
Вернувшись, застелила одним из комплектов дурацкую круглую кровать…
«Больше напоминает публичный дом, чем место уединённого отдохновения».
…«подкурила» сандаловый «фимиам» и поставила дымящийся «букетик» на маленький струганый сосновый стол на кухне. На тот самый – чуть ли не единственный предмет обстановки, не считая табуреток, который был ей по душе. И уснула. Безболезненно. Не вертясь, не крутясь и довольная.
Разбудил её просто Вова. Нет, не нежным поцелуем. Отнюдь. Сашку вернули в мир бодрствующих звуков моралью о безрассудстве трат на «роскошное бельё» и о том, как «девочки угорают, пьяные, у тлеющих сосновых столиков!».