Я испытал это на себе, -опять заговорил Каменский.
Я видел, как растет пропасть между моими поступками и намерениями, как жизнь моя обращается в служение крахмальным рубашкам; видел, как растет пропасть между мной и людьми. И когда я приехал в деревню к своим, где думал начать новую жизнь, я ясно увидел, как велика эта пропасть. Я мог только с крыльца слушать говор и весь этот смутный шум деревни, наблюдать жизнь простых и добрых людей, которых я прежде намеревался учить злым и ненужным делам, думая, что эти дела добрые и нужные дела, только наблюдать: между нами была пропасть. Я был как человек, стоящий у ручья, которому хотелось пить, но которому сказали, что, прежде чем пить, надо взмутить воду, и он стал пить мутную воду, хотя и знал, что мутить воду было не нужно ...
Гриша слушал, стараясь не проронить и и одного слова. «Разве ты теперь-то не одинок?»— хотелось ему сказать. Но, боясь сказать это невпопад, неумело, боясь, что Каменский заговорит с ним как с мальчиком, молчал.
А про Египет, -спросил он наконец, -это чьи слова?
Исаии. Вы не читали?
Никогда. Каменский
подумал.
Завтра воскресенье, -сказал он, мы не будем работать.
Если хотите, приходите, и мы почитаем вместе.
Во сколько?
Когда хотите. Хоть часов в десять. Раньше нельзя, так как я пойду в город на почту.
Непременно приду! воскликнул Гриша. У вас тут так хорошо!
Он помолчал и вдруг с трудом выговорил:
А вы не будете ли добры пожаловать к нам сегодня вечером? .. Мама будет очень рада вас видеть...
- С удовольствием, ответил Каменский. Я людей не избегаю.
Он попробовал палочкой картошки в чугуне, встал и ушел в избу.
Гриша торопливо схватил картуз. Очевидно, Каменский сейчас будет обедать и пригласит его... и выйдет неловкость, неприятность, которая испортит все настроение. Есть Грише не хотелось, но отказаться неловко ... да даже если бы и хотелось и он сел, вышло бы все-таки что-то фальшивое.
- Ну, -сказал он как можно спокойнее, когда Каменский вышел из избы с глиняной миской и ложкой в руках, -мне необходимо домой
И, чувствуя, что краснеет, Гриша поспешно добавил:
Сегодня, знаете, брат и отец приедут ... Так мне необходимо... До вечера, значит?
До свиданья, до вечера! -ответил Каменский ласково.
За мельницей Гриша вздохнул свободнее. Он был взволнован, ему хотелось подумать о чем-то, но он ничего не думал и только шел все дальше в степь. Позади него живописно синела долина, но ему хотелось уйти в открытое поле. И он шел по парам, уже заросшим высокой травой и цветами, и ему было приятно, что они щелкают его по ногам, что поднявшийся ветер обвевает лицо солнечной теплотою, запахом зеленых хлебов.
Как хорошо! -воскликнул Гриша, останавливаясь и снимая картуз.
Он постоял, подумал, послушал жаворонков и тихо добавил:
Ты исполнишь меня радостью перед лицом твоим!
Потом лег на межу навзничь и стал делать то, что делал в детстве: медленно-медленно закрывать глаза так, чтобы солнечные лучи ярко-золотистою паутиною протянулись к ресницам, а потом задрожали и превратились в трепещущие кружки, радужные, как хвост павлина...
«Как жить? -думал Гриша. -Как жить, чтоб всегда было хорошо, легко, свободно, просто? И чтоб и другим было так же? Как жить?»
Он постарался представить себе, что будет в его жизни ... в тридцать, сорок, пятьдесят лет ... Но все было смутно и непонятно. Представилось только что-то похожее на туманную синеву в долине под мельницей...
VI
Откуда так стремительно?
Гриша остановился среди поляны и поднял голову. По дороге от станции шла в большой шляпке стройная и худощавая барышня, одна из служащих в управлении железной дороги.
А вас, Марья Ивановна, почему это интересует? -спросил Гриша с тем неестественным спокойствием, с которым говорят красивые молодые люди с хорошенькими девушками.
Марья Ивановна пожала ему руку. Темно-каштановые волосы локонами падали на ее плечи; простое и наивное личико с голубыми глазами было очень миловидно. Глазами Марья Ивановна кокетничала, бойко и гордо прищуривала их; однако бойкость не удавалась ей, и чаще всего, особенно при новых людях, взгляд Марьи Ивановны пропадал в пространстве, хотя болтала она в это время без умолку.
Как жарко! -начала она скороговоркой, стараясь не глядеть на Гришу. -А в вагоне просто дышать нечем ... И работы сегодня была такая масса! Я уже заявила сегодня своему патрону, что, если будет такая жара, я не буду больше являться на службу.
А кто же вас заставляет являться? -спросил Гриша.
Вот мило! Если бы у меня была пара серых в яблоках и коляска на резине, меня, может быть, и не заставляли бы.