Jours truly L. T.4
Печатается по черновому автографу. Дата определяется на основании слов ответного письма Хансфорда от 4 ноября/23 октября 1895 г., в котором он писал, что рад был получить письмо Толстого и спешит ему ответить; считая срок пути из Австралии в Россию в то время в полтора месяца, предположительно датируем данное письмо началом сентября.
Письмо Хансфорда, на которое отвечает Толстой, неизвестно.
1 Я получил ваше письмо и сердечно благодарю за выраженные в нем чувства.
2 Зачеркнуто: самой передовой
3 Система единого налога Генри Джорджа.
4 Искренно ваш Л. Т.
162. Д. П. Маковицкому.
1895 г. Сентября 11. Я. П.
Дорогой Душан Петрович. Знаю про вас по письмам вашим к Евг[ению] Ив[ановичу]1 и жалею, что не имею известий прямо от вас. Мы все вас любим и рады знать про вас.
Не унывайте о том, что жизнь наша не такая, какою бы вы желали ее видеть. Это участь всех тех, кто стремится к христианскому совершенству. Страшно не то, чтобы не достигнуть того, чего для себя, для своей души хочешь, а страшно то, чтобы, не достигнув этого, перестать хотеть этого.
Что дорогой Шкарван?2 Видите ли вы его, или друзья, мать его? В каком он состоянии духа? Страшно трудно ему, если он не вполне отдался жизни духа. Трудно ему и потому, что он молод и силен, и п[отому], ч[то] он врач, всю свою молодость обращавший внимание на свое тело. Пожалуйста, известите меня о нем, всё, что знаете. То, что газеты писали о нем, мне известно. Сначала больно бывает, когда слышишь клевету на лучших людей, думаешь, что клевета помешает успеху дела божия, что люди скорее бы почувствовали свои заблуждения, если бы они верили в чистоту и безупречность тех людей, к[оторые], как Шкарван, указывают им путь, но, подумавши, утешаешься тем, что это — мое мнение, что для дела божия нужна добрая слава его служителей. Может быть, нужна не добрая, а дурная слава. Христос умер оклеветанным и неизвестным. Я бы желал сказать это Шкарвану; желал бы, чтобы в перенесении страданий его не поддерживала слава людская, чтобы он подломил эти искусственные подмостки с тем, чтобы опереться на незыблемую основу сознания жизни в духе, в боге.
Что он делает в тюрьме? Как его содержат? Читает ли? Работает ли? Желал бы я сказать ему тоже, чтобы он в тюрьме устроил себе сколько возможно правильный и здоровый образ жизни с сменой умственного и физического труда: учился бы умственно языку, кот[орого] не знает, и физически какому-нибудь ремеслу. Не можем ли мы, его друзья, нас хоть немного, но мы хорошо любим его, хотели бы чем-нибудь служить ему. Нельзя ли чем-нибудь? Напишите.
Если можно, пошлите, пожалуйста, Шмиту в Будапешт мое предисловие к Дрожжи[ну], я ему предлагаю перевести и напечатать в его журнале.
Прощайте, целую вас, братски любящий вас
Л. Толстой.
11 сент. 95.
Печатается по фотокопии автографа, хранящегося в отделе рукописей Национального музея в Праге. Впервые опубликовано: с сокращениями в ПТС, II, № 428, стр. 163, и полностью в «Летописях», 2, стр. 177.
В конце письма Толстого — три приписки — П. И. Бирюкова, С. Н. Толстой и T. Л. Толстой.
1 Е. И. Попову.
2 Альберт Шкарван отбывал в это время четырехмесячное тюремное заключение в г. Кошау в Австро-Венгрии за отказ от продолжения военной службы.
163. М. А. Сопоцько.
1895 г. Сентября 11. Я. П.
Получил ваше прекрасное, радостное письмо, дорогой Михаил Аркадьевич. Ваши протоколы1 я исправно получил, но не знал — вы не писали, — что надо дать денег 5 р. их доставителю. Протоколы эти очень хороши. Я их многим давал и даю читать2 и поместил в Архиве.3 Если есть в них недостаток, то вы сами в письме указываете на него — излишний задор. Дочерям я передал ваше желание о книгах и буду напоминать им, чтобы они исполнили. Я писал вашему губернатору,4 прося его перевести вас в более жилое место, но, как я ожидал, — я писал без надежды успеха — не получил ответа.
В письме вашем больше всего меня порадовало то, что вы говорите о вашем отношении к богу, что это одно, чтó вы знаете несомненно. Я всегда это говорю этими же словами. Всё, что я знаю, я знаю, п[отому] ч[то] есть бог и я знаю его. Только на этом можно основаться твердо и в отношении к людям и к себе и к внеземной и вневременной жизни. Я не только не нахожу этого мистичным, но нахожу, что противоположный взгляд есть мистицизм, а что эта одна самая понятная и всем доступная реальность.