3 Пропуск в машинописной копии и в копии Ю. И. Игумновой.
250—251. В. Г. Черткову от 19—22 и 24 апреля.
* 252. С. Н. Толстому.
1902 г. Апреля 27. Гаспра.
Я чувствую, что дурно поступил с тобой, сказав, что хочу написать тебе о важном, и потом замолчал.1 Важное это то, что когда я был очень плох и потому всё думал духовно, думая о тебе, твоем положении, мне стало ясно, что Верочкин мальчик2 ни в чем не виноват, появившись на свет, и имеет такое же право на существование и на уважение и любовь от других людей, какое имеем мы. И что поэтому отношение наше к нему не должно ничем отличаться от отношения нашего ко всякому другому ребенку. Это я чувствовал очень ясно, и хотелось тебе передать это чувство. Но рядом с этим, — не могу скрыть этого, — поднималось во мне, при воспоминании о том, как он явился на свет (и я не мог не вспоминать этого) — такое чувство оскорбления, горечи, возмущения, что это чувство заглушило или, по крайней мере, очень ослабило первое рассуждение. Но все-таки думаю, что первое должно взять верх, потому что первое есть дело настоящего (présent), а возмущение и оскорбление дело прошедшего, которое должно ослабевать и, по мере полноты нашего прощения (остави нам долги наши так же, какими оставляем должникам нашим), должно и совсем пройти, особенно если прошедшее будет совершенно прошедшим.
Так вот это я думал о тебе, и мне хотелось сказать тебе, и я всё не был в силах и не успел. Прости меня, если я этим письмом затрагиваю твои раны, бережу их. Попроси и Веру простить меня. Мое чувство любви и уважения к ней, несмотря на всё мое возмущение перед случившимся, — не изменилось ни на волос.
Надеюсь, что она простит меня и будет продолжать хоть немного любить меня. Боюсь, что этого я не могу сказать про Варю3 и что она ненавидит меня. Такое впечатление оставило мне наше последнее свидание. И мне это очень жалко и больно. Если бы Вера написала ей в смысле примирения со мной, я бы был ей очень благодарен.
Здоровье мое понемногу улучшается, хотя плохое улучшение в 74 года расшатанному организму. Но, видно, надо еще жить. Постараюсь жить получше то, что осталось.
Читал ли ты Бютнербауэр?4 Читал ли Чехова некоторые новые рассказы? И то и другое мне очень нравится. Читал ли ты Горького? Этот мне далеко не так нравится, особенно при том нелепом восхвалении.
Как твое здоровье? Мар[ьи] Мих[айловны]? Веры и ребенка? Пиши побольше и Веру попроси. Беспрестанно думаю о тебе.
Л. Т.
Печатается и датируется по машинописной копии. Написано под диктовку рукой М. Л. Оболенской.
1 См. письмо № 236.
2 Михаил Ильич Толстой (1900—1922) — сын Веры Сергеевны Толстой. Отчество дано по крестному отцу, И. Л. Толстому.
3 См. прим. к письму № 144.
4 Роман Вильгельма фон Поленца «Der Büttnerbauer» [«Крестьянин»].
253. С. А. Толстой от 27 апреля.
254. Вел. кн. Николаю Михайловичу.
1902 г. Апреля 25 — мая 1. Гаспра.
Гаспра, 25 апреля 1902 г.
Дорогой Ник[олай] Мих[айлович],
На днях получил Ваше длинное и интересное письмо. Оно мне было очень приятно, но некоторые суждения вызвали во мне желание высказаться о том, в чем я несогласен с Вами и что для меня особенно дорого.
Во-первых, Вы, называя меня большим идеалистом на основании того проекта, который я предлагаю, в сущности делаете то самое, что должны сделать все советчики государя, ознакомившись с моею мыслью, т. е. признать меня дурачком, не понимающим того, о чем он говорит. Отношение ко мне большинства людей, даже хорошо расположенных, напоминает мне одно место из одного из романов Диккенса, кажется «Hard Times»,1 где выводится на сцену умный и серьезный человек, механик, сделавший замечательное открытие, но который именно потому, что он очень замечательный изобретатель, считается своим добродушным, веселым другом за человека, который ничего не понимает в жизни и за которым, как за ребенком, надо ухаживать, чтобы он не наделал величайших глупостей, и слова которого, если он говорит о чем-нибудь вне своей специальности, принимаются этим добродушным другом с снисходительной улыбкой к наивности человека, ничего не знающего в жизни, кроме своих изобретений.2 Комизм этого положения состоит в том, что добродушный друг не сделал того простого рассуждения, что если механик сделал важные изобретения, то он, очевидно, умен. Если же он умен, то так же очевидно, что он не станет говорить и в особенности утверждать то, чего он не знает и чего он не обдумал.