История моего письма о принцессе следующая: получив из Берлина письмо англичанина, спрашивавшего меня о том, насколько может быть справедливо то, что на поступок принцессы могли повлиять выраженные мною взгляды, я в дурную минуту продиктовал моей дочери свой ответ. Обыкновенно дочь моя дает мне просмотреть отправляемые письма, и я намеревался пересмотреть, исправить или вовсе уничтожить это письмо.
Но случилось так, что письмо было отправлено вместе с другими; это было мне так неприятно, что я вскоре после этого написал моему другу Черткову в Англию, что в случае напечатания моего письма, чего я не ожидал, но что все-таки могло случиться, я прошу его напечатать мое письмо к нему, в котором я признаю письмо берлинскому корреспонденту грубым, жестоким и нехристианским. После этого я получил письмо от некоего саксонца, который точно так же, как и харьковская корреспондентка, совершенно справедливо упрекал меня в нелогичности и, главное, грубости и жестокости моего письма, и еще такого же содержания открытое письмо в «Petersburger Zeitung».2 Саксонцу я ответил, описав ему те обстоятельства, при которых появилось письмо, и выразил в нем свое раскаяние в том, что допустил себя хотя бы в частном письме высказать такие жестокие и нехристианские суждения о несчастной женщине; притом предоставил ему право, если он найдет это нужным, опубликовать мое письмо к нему.3 До сих пор, сколько мне известно, ни в английских, ни в немецких газетах не появилось ни мое письмо Черткову, ни саксонцу, и потому, пользуясь случаем письма харьковской корреспондентки, я прошу вас, г. редактор, напечатать это мое письмо в вашей газете.
Лев Толстой.
23 февраля 1903 г.
Перепечатывается из газеты «Южный край» 1903, № 7656 от 26 февраля, где впервые опубликовано. В ГМТ хранятся два черновика: автограф и копия с него, исправленная Толстым. Копия второго, исправленного черновика отпечатана в копировальной книге № 4, лл. 242—244.
1 Письмо харьковской корреспондентки датировано 19 февраля 1903 г.
2 Вероятно, описка, так как в «Petersburger Zeitung» никакого «открытого письма» к Толстому напечатано не было.
3 См. письмо № 45.
* 55. С. Н. Толстому.
1903 г. Февраля 23. Я. П.
Как хорошо, что ты хоть несколько слов написал.1 От этого и я пишу. В твоих письмах мне всегда одного жалко, что слишком мало пишешь и, главное, мало о себе, о своих задушевных делах. Соф[ья] Андр[еевна] очень верно говорит, что самые скучные письма англичанки так пишут: I hope that you are2 то-то и то-то, а про себя ничего. — Мне про себя тебе писать или очень мало или очень много. Если про события жизни писать, то их и мало, да не интересуют они меня, а если про свою внутреннюю жизнь, то это неистощимый предмет. Главное то, что готовлюсь к смерти, т. е. к другой жизни, и приготовление это состоит всё в том, чтобы в это остаточное время прожить получше и понять, что можно. Я думаю, что там всё это пригодится. Здоровье порядочно, но слаб. Посылаю тебе Русск[ую] Мысль, там статью Давыдова Н. В., председ[ателя], под псевдонимом Василича,3 прочти. А еще рассказы Куприна: недурно Ночная смена,4 прочти.
Л. Т.
Датируется по отметке в копировальной книге № 4, л. 238.
1 Письмо С. Н. Толстого неизвестно.
2 [Надеюсь, что вы]
3 Н. В. Давыдов (псевдоним Н. Василич), «Из былой жизни провинциального города» («Русская мысль» 1903, №№ 1—2).
4 А. Куприн, «Рассказы», I, СПб. 1903. Рассказ «Ночная смена» помещен в этом сборнике.
56. M. Л. и H. Л. Оболенским.
1903 г. Февраля 23. Я. П.
Ну вот, милые мои Маша и Коля, вы и за границей и, я уверен, получили и получаете очень сильные и новые впечатления. Главное то, что вот немцы, о кот[орых] я и знать не хотел, а они есть и живут, и настоящие, и не только ученые и умные, но хорошие, добрые, такие же, какими мы хотим быть.
Желаю, чтобы именно это впечатление произвели на вас чужие края.
У нас всё почти по-старому. Я — мое здоровье — к сожалению, составляющее всему хотя не главный, но один из важных интересов нашей жизни — хорошо по-медицински — перебоев нет, и все объективные признаки хорошие, но вялость, апатия умственная, не только умственная, но чувственная. Ничего не хочется, всё неважно, и всё как будто за что-то на себя стыдно. В самой основе хорошо. Хорошо то, что помню больше, чем когда-нибудь, что единое на потребу: любить, быть добрум.1 Как бы грустно, стыдно, досадно не было, стоит только вспомнить, что это одно нужно, и сейчас спокойно и радостно. — С вашего отъезда, исключая писем, ничего не писал. Езжу кататься и сижу на воздухе. От дяди Сережи вчера б[ыло] письмо — ответ на мое. Гриша так же бестолков, недоступен для общения, но приезд Вари с ребенком, очевидно, доставил ему удовольствие. Пишет: «Варя, очевидно, хочет показать, что если сближение с народом, так совсем, и говорит, что она счастлива».