Прошло уже три месяца с тех пор, как Полоз нашёл на перевале засыпанного снегом монаха. Дзюсай совсем уже выздоровел и набрался сил. За это время он успел перезнакомиться с половиной жителей соседнего посёлка. Не раз парился с нами в бане у старосты. После чего сиживал в таверне Стакаша, не особо жалуя вино, чураясь женщин, но участвуя в общих беседах. Познакомился он и с местным священником. Их часто видели вместе. Иногда они что-то мирно обсуждали, идя по улице, либо стоя у дверей храма Высшего, а иногда яростно, чуть не до пены у рта, спорили, отстаивая каждый свою точку зрения по тому или иному философскому, религиозному или ещё бог знает какому вопросу. После недолгих приглядываний и обсуждений пришлого монаха приняли в деревне за своего, признав его мудрость, доброту и желание помочь любому нуждающемуся.
Между тем наступила весна. Снег сошёл, дороги подсыхали и Дзюсай уже подумывал о том, чтобы отправиться дальше, на поиски той самой, столь важной для настоятеля их монастыря, книги.
Нам жаль было бы расставаться с ним. Мы уже успели привыкнуть и к его постоянно улыбающемуся лицу, и к его философским рассуждениям, и к обычным житейским советам, подсказанным вроде бы невзначай, мимоходом, но очень помогавшим нам решать мелкие разногласия и трения, неизбежно возникающие в небольшой группе мужчин, живущих на маленькой территории и под одной крышей.
Однако, как ни сожалели мы о его подготовке к уходу, деваться было некуда. У него свой путь и долг, у нас — свой.
И потому однажды вечером мы устроили на прощание роскошный ужин с зажаренным молодым ягнёнком, целой горой овощей и фруктов, деревенских сыра, колбасы и хлеба. Барашка жарить взялся Зелёный. Надо признать, что равных ему в приготовлении мясных блюд среди нас не было. Я выставил на стол несколько кувшинов деревенского же вина, припасённого для всяких торжественных случаев с прошлой осени.
Засиделись допоздна, вспоминая всё, что пережили за почти целый год совместной службы. Каждый постарался выразить монаху самые разные добрые напутствия, пожелания успешных поисков и скорейшего возвращения. Тот от души благодарил всех нас и не скупился на ответные речи. Спать улеглись где-то глубоко за полночь, даже не убрав ничего со стола. Решили, что уборкой займёмся утром.
На следующий день я поднялся довольно поздно. Одевшись и выйдя из казармы, я попал в плотный, густой туман, накрывший, похоже, всё плато. Сходив сортир, я подошёл к стоявшей под навесом кадке с водой. Сполоснул лицо, шею и, сделав несколько жадных глотков холодной воды, выпрямился. Постоял, прислушиваясь, и пошёл к казарме.
Что-то давило на меня. Какое-то неясное беспокойство тихо зудело то ли в голове, то ли в груди. Ещё не отдавая себе полного отчёта по поводу этого беспокойства, я вошёл в казарму и громко рявкнул:
— А ну, все — подъём!
Когда продирающие спросонья глаза парни приняли сидячее положение на своих лежаках, я спросил:
— Кто сегодня должен к перевалу на объезд ехать?
— Я! — отозвался Зелёный, — со мной — Цыган и Полоз.
— Тогда какого хрена вы до сих пор тут делаете!? — взвился я, — Живо собираться! И чтоб через пять минут вас тут не было! Бегом!
Парни, недоумённо переглянулись, мол, «чего это он психует?» и принялись споро одеваться, собираясь на выезд. Знают, что когда я в таком взвинченном состоянии, лучше помалкивать. Не прошло и пяти минут, как разъезд в составе трёх человек скрылся в тумане, направляясь к перевалу.
А я и сам не мог себя понять. Не находя себе места, я то присаживался к столу, пытаясь перекусить тем, что там было, то уходил к себе в комнатку. Ложился на постель, пытаясь успокоиться и не мог. Наконец, не выдержав, я оделся по-боевому, накинул перевязь с мечом и вышел в общее помещение. Все находящиеся в казарме с ожиданием воззрились на меня.
— Одевайтесь, — хмуро бросил я, — как для боя.
— Что-то случилось, господин сержант? — осторожно поинтересовался Хорёк.
— Не знаю. Муторно мне что-то… не хорошо… Короче! Собирайтесь и седлайте коней! Проедемся…
Пока отряд быстренько собирался, на ходу перехватывая куски со стола, и седлал коней, я нетерпеливо прислушивался, стоя возле ворот конюшни и оглаживая шею своего коня. Я ждал, когда же, наконец, появится наш разъезд. И потому почти с облегчением услышал доносящийся издалека и приглушённый туманом частый топот одиночного всадника, возвращающегося от перевала. Вскочив в седло, я с нетерпением оглянулся на остальных, собравшихся со своими лошадьми неподалёку: