— А вот я тебя не люблю, но тоже у-ва-жа-ю. Ты хороший, честный негодяй. Я рада, то есть рад… — хрупкая конституция Трюмо не способствовала потреблению алкоголя в таких количествах. — Заберите меня отсюда! — неожиданно завопила принцесса. — Домой хочу! Ты донесешь меня до моих покоев? — доверчиво поинтересовалась она у Персена.
— А то!
Ночь — время темное, таинственное. Ночью случаются такие вещи, о которых потом помнишь всю жизнь. Днем они тоже случаются, но день, согласитесь, время не слишком таинственное и уж никак не темное. Настрой не тот.
Персен дорого бы дал, чтобы забыть о той ночи.
Попрыгунчик несся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Он обыскал уже весь замок, но Трюмо пропал. А что, если она?.. Если он?.. Что тогда? Персен на бегу отмахивался от мерзопакостных мыслей. Только бы найти. Только бы успеть! Не дать свершиться… Персен был уверен — что-то в подобных случаях должно свершаться. Проклятье? К чертям проклятье!
Попрыгунчик вихрем взлетел на крышу донжона и увидел хрупкую фигурку Трюмо в свете зарождающегося утра.
Персен неуверенно приблизился, снял куртку и, помедлив, набросил ее на нежные девичьи плечи.
— Трюмо, я ведь не хотел, — опасливо начал маленький вор. — Мы напились и ты, то есть, я, то есть…
— Никогда не думала, что это так больно, — прошептала принцесса.
— Это инкстинкт! Или инстинкт? Ч-черт, какая разница? — Попрыгунчик бормотал какую-то чушь, первый раз в жизни не находя нужных слов.
— Какая разница?.. — эхом отозвался Трюмо.
— Да, так вот я собирался… Эй! Ты что делаешь?! — руки принцессы крепко обвили шею Персена. Лицо принцессы приблизилось, от него пахло сегодняшней ночью. Попрыгунчик закрыл глаза и…
… пребольно ударился носом о край золотого кубка.
— Великолепно! — мерзкое хихиканье раскатилось по зале, пронеслось над пыльным столом и заглохло в истлевших гобеленах. — Уже разобрались! Шустрые какие, а!
— Эй! Это что такое? — Трюмо удивленно разглядывал баранью ногу, которую сжимал в руке. — Ага! Персен! Ты тоже здесь?
— Ну а куда я денусь? — вместо вина в кубке обнаружилась лишь пыль, так что маленькому воришке пришлось чихать, кашлять и тереть глаза одновременно. Присутствующие смотрели на него с неподдельным интересом.
— Потешили старика, потешили, — продолжал меж тем маг. — Использовать алкоголь для преодоления естественных барьеров — двойных, заметим, барьеров, идея весьма интересная. Я как-то и не думал о такой возможности. А сейчас вы можете получить обещанную награду. Сокровищница в полном вашем распоряжении.
— Мы еще и круче можем! — радостно ляпнул Персен, — правда, Трюмо?
Насупленное чело великана отражало мучительную работу мысли. Пришла его очередь оказаться в центре внимания — зрелище было величественным.
— Так ты что, гад, подглядывал за нами? — взревел Трюмо.
Персен пошатнулся, уронил глухо брякнувший мешок, попытался его поднять и в изнеможении опустился на землю. Закон всемирного тяготения одерживал победу над алчностью; мешочек на шее, два кошеля на поясе и парадный шлем безвестного императора стремились к земле, невзирая на персеново сопротивление. Золото стремилось на родину, в недра.
— Я больше не могу, — прохрипел Персен, сдергивая драконоподобное чудище с головы.
— Приехали, — пыхтящий Трюмо обрушился неподалеку. Устрашающих размеров телега, скрипнув, остановилась. — Вот вредный старик, а? Не мог лошадей наколдовать?
— Лошадок ему! — Персен, наконец, справился с ремнями золотого (ну, или очень похожего на золотой) доспеха и принялся стягивать поножи, — в любом случае, на подходах к деревне добро надо будет прикопать.
— Да. Надо. — Голос Трюмо звучал как-то потерянно.
— Теперь все изменится!
— Изменится, — эхом отозвался Трюмо. Взгляд великана был устремлен куда-то за горизонт.
Воспоминания — страшная сила. Большую часть времени они лениво ползают на задворках сознания, словно жирные мыши в богатом погребе, но стоит ненадолго отвлечься от дел насущных, расслабиться — и тишайшая мышь превращается в опаснейшую тварь, норовящую исподтишка пронзить ваше сердце острым клинком ностальгии.
— Мы богаты и можем позволить себе все, что угодно! Можем, Трюмо? — Добытое богатство отчего-то не грело душу Персена так, как грели мечты о нем.
— Конечно, сможем. — Трюмо предавался воспоминаниям, внимательно разглядывая безрадостный пейзаж.