Подойдя к костру, сотник достал свою чашку и весело спросил:
— Ну что притихли, наверное, все вино уже выпили, или может, найдется пара — тройка глотков для старика?
Несмотря на то, что сотник был, по крайней мере, раза в два старше своих собеседников, он очень быстро влился в общий разговор. Через некоторое время молодежь уже весело общалась со стариком, который, ничуть не смущаясь, подшучивал над ними. Вскоре Собутэ завладел общим вниманием, рассказывая какую-то длинную историю.
Я оставил Есигуя и Агуру наедине с их делами, а сам направился вслед за сотником, послушать его рассказы. Когда я подошел к костру, молодежь о чем-то наперебой просила деда.
— Да, да, давай, расскажи, как ты видел Тайцзу-Хана!
— Правда ли, что он всегда ездил в железной повозке, запряженной белыми конями?
— А он действительно так быстро бежал, что весь свой гарем бросил?
Голоса становились все громче. Одноглазый Собутэ повернулся, и, сделав очередной глоток из чаши, продолжил.
— Ничего-то вы еще не знаете! — Вам молодым щенятам подавай красивую сказку, а я сам был там. — Мой глаз до сих пор смотрит на великую степь, а многие мои товарищи так и остались там.
— Ха, Ха, Ха… — Да они, наверное, нашли себе там хорошеньких северянок! — понеслись со всех сторон голоса молодых конников.
Но Собутэ внезапно так посмотрел вокруг своим единственным глазом, что смех и выкрики прекратились. В наступившей тишине он заговорил.
— Это все сказки. Их стали рассказывать те, кто там не был и не знал, что же произошло на самом деле. — А было вот что. У северных племен, таких как мирки, мэнгу, кери и татань женщины не всегда живут затворницами, они не бинтуют ноги, а некоторые могут сражаться не хуже мужчин.
Темучин вместо гарема, как раз и держал таких девиц, которые управлялись с мечом намного лучше, чем с очагом и казаном.
Сотник отставил свою чашу и поворошил угли костра, от чего в воздух поднялся сноп красных искр.
— Я тогда был еще совсем зеленым юнцом, еще только усы начали пробиваться. Как раз, лучших из конников направили под командование сына светлейшего князя Ву-Шаня и направили на северную границу империи.
В те времена шивэйские кланы были еще сильно разобщены и к тому же мы старались подавить сопротивление еще в зародыше, поэтому каждые три года проводили военные экспедиции в северные земли, громя непокорных князьков, а чаще просто натравливали одного на другого.
Но однажды среди них появился Темучин. Кто говорил, что он Мэнгэ, кто, что Татань, а кто, что Шивэй или даже Кидань. Степняки считают его потомком рода Борджигинов, но я так считаю, что он Хунну или еще кто-то. Мне кажется, что он пришел из земель севернее великой степи. Я ведь сам видел его в тот день, когда я лишился глаза. Его кожа бела как снег, а глаза зеленые, словно у тигра, да и вообще он не похож на своих воинов. За короткое время он смог объединить с десяток мелких родов и превратить их в мощную армию, которая напала на северные границы империи.
Нас тогда это мало взволновало, подумаешь какой-то новоявленный князек, что может хоть десяток таких перед великой армией Золотой Империи. Но его воины стали одерживать победу за победой, и вскоре все приграничье пылало в огне. Направляясь на север, мы не верили рассказам беженцев, но вскоре я своими глазами увидел, что такое этот новый северный вождь. Они нападали все сразу — единой конной лавой, словно волны моря на берег и перед этой силой было почти невозможно устоять. Часть своих воинов, Темучин всегда оставлял в резерве, и как бы ни кипел бой, эти части стояли на месте. Только когда противник весь втягивался в битву и начинал уставать, он выпускал их, стараясь ударить в тыл.
Я тогда был не намного старше вас безусых и мало что понимал в военной науке, но даже мне показалось, что северные дикари воюют совсем не по-дикарски. Обычно северяне не сражались в нашем понимании этого слова. Они просто приходили грабить то, что плохо лежит. Роды и племена, так враждовали меду собой, что они начинали грызться между собой прежде, чем мы успевали дать им бой. В свое время этим хорошо пользовались кидани, а затем и мы. Как только они начинали выяснять свои отношения, мы приходили и громили их по одиночке. А здесь нам противостояла армия: пусть еще неопытная, но армия. Среди них не было ни кланов, ни родов, только десятки, сотни и тысячи.
Но не зря князь Ву-Шань слыл великим полководцем. Он не только остановил северян малым количеством своих воинов, но и обратил их в позорное бегство. Налегке, с небольшими запасами, мы преследовали их по степи дальше и дальше, пока не нагнали его возле какой-то реки. Там-то я и увидел его. Мы ворвались в лагерь ночью. Нападение было настолько неожиданным, что степняки даже не успели оседлать коней. В пылу схватки, наше крыло прорвалось к центру стана. Я пробился к большому белому шатру, но толи он действительно держал коня в шатре, толи конь был где-то рядом, шатер рухнул, а он выскочил из него на белом коне с обнаженным клинком. Вот тогда я его и увидел. От неожиданности я не успел закрыться, и его меч прошелся по моей голове, оставив эту отметину. Блеснули зеленые как у дикого кота глаза, и Темучин скрылся в темноте ночи.
В ту ночь он смог уйти. Генерал Ву-Шань разбил все его войско, взял тысячи пленных, и обложил его род самой большой и позорной данью. В то время мы думали, что одержали полную победу, и с северной угрозой полностью покончено, но это было не так. Оставаться в степи мы не могли. Нужно было доставлять провиант, оружие, да и много всяких необходимых вещей. Жить в степи мы не умели. После нашего ухода Темучин вновь вернулся в родные места и снова объединил степные кланы. Но теперь он имел опыт сражений с нами, а его новая армия была настолько велика, что напоминала бушующее море. Он установил в ней железную дисциплину. Если воин бежал с поля боя, то казнили весь его десяток, если бежал десяток, то — сотню, если сотня, то — тысячу. Он не перед чем не останавливался. Подчинив все степные кланы, Хан Темучин взял себе новое имя — Чингис, что и значит море, стал великим ханом всех северных племен, назвав свое царство — Монгол-Улус.
Теперь с ним пришлось считаться как с равным. Для поддержания мира, император отдал ему в жены свою дочь, но все зазря. Пришло время, и его всадники захватили все северные земли, принадлежащие империи Цзинь.
Собутэ опять поворошил угли. Вокруг костра было тихо, только кони, стоявшие неподалеку, храпели и переступали с места на место.
Весь путь до крепости прошел без происшествий, если не считать мелких стычек между юнцами, почувствовавшими себя взрослыми. Официально мы подчинялись северной армии, которой командовал генерал Хэлу, но на самом деле, его гонцы появлялись крайне редко. Крепостной гарнизон считался страшным захолустьем, которое никто не рассматривал всерьез. Правда нужно сказать, что и в других, даже более крупных крепостях дела шли не лучше. Среди военных господствовала доктрина, что враг не будет штурмовать крепость, а займется грабежом и разбоем. Боеспособные войска будут скрываться в крепости до тех пор, пока захватчик не отяжелеет от награбленного, вот после этого, победоносным ударом, армия, отсидевшаяся в крепости, обрушится на голову неприятеля и прогонит его восвояси. Глупость страшная, но, тем не менее, большинство военноначальников свято верило в нее. То, что крепость можно осадить, лишить воды и питания, разрушить стены или, наконец, просто пройти мимо нее, об этом никто не думал. Есть крепость — есть сила, а то, что до соседней крепости много ли пути, ну и что, кого интересует мнение чужака. Даже Есигуй смотрел на мои соображения с большим снисхождением. Ну и что, начальству виднее.
Так понемногу мы и добрались до места нашей службы. В поселении было около пятисот человек две сотни — гарнизон форта, а стальные — поселенцы да охотники, жившие в поселке по два месяца в году. Так, что всего боеспособного войска, было около трех с половиной сотен, если считать вместе с нашим отрядом. Многие старожилы обзавелись семьями, хозяйством и смотрели на свою военную службу как на что-то необходимое, но совершенно необязательное для исполнения.