— Это желтоголовые, из племени Динь-Ли. — Сказал Есигуй, обратив внимание на то, с каким любопытством я рассматриваю этих необычных людей. — Обычно они кочуют в северных землях и не заходят дальше реки Хор, но видимо что-то заставило их уйти на юг. Живут в основном охотой и дарами тайги.
— Вот странные! — Сказал я, их глаза желтые, волосы, что солома, а кожа гораздо белее, чем у тебя или у меня.
Мой друг пожал плечами. — Далеко на запад есть еще более странные люди, говорят, их кожа черна как уголь, а зубы белы как зимний снег.
На мой вопрос об их необычной одежде Есигуй, рассказал, что вообще, когда Динь-Ли охотятся, то заметить их чрезвычайно сложно. Они хорошо умеют прятаться и в тайге и в поле, иногда можно стоять рядом, но все равно не заметить притаившегося охотника. Со слов моего друга, эти люди жили только охотой, они совершенно не знали секретов рыбного промысла, не пахали и не сеяли. Когда племена Ханьпу и Бохоли перекочевали от границ Корё на Елань и Субинь, то между ними и Динь-ли быстро возникли дружеские отношения, основанные на простом товарообмене. Правда, дальше торговых отношений дело не пошло. Желтоголовые были по природе малообщительны, предпочитая держаться особняком, а их манера тянуть слова превращала любой разговор в длинную беседу. Из-за этого над ними частенько посмеивались и подшучивали, а само имя Динь-Ли стало синонимом человека не одаренного особо острым умом. Но, тем не менее, между двумя народами не возникало никакой вражды или неприязни. Лесные люди были искусны в охоте и изготовлении различного оружия. Особенно ценились их небольшие луки, позволяющие посылать стрелу на расстояние в два раз большее, чем изделия лучших китайских мастеров, а по пробивной силе превосходящие луки северных кочевников. Так же они хорошо знали обработку металла.
Охотники согласились принять пленников в своем лагере, поскольку многие из них были измучены и не могли самостоятельно вернуться в родные места. У нас тоже были потери и раненные.
Возле лесного селения нас встретили несколько женщин с такой же белой кожей и с такими же светлыми глазами. В отличие от мужчин, они прятали волосы под ярко украшенные повязки. Наверное, это был своеобразный отличительный знак, наподобие родового символа или герба, поскольку женщины из одной семьи носили схожие узоры и цвета, чем показывали свои родовые связи. Таких сходных орнаментов я смог насчитать около пяти. Впоследствии Есигуй подтвердил мои предположения. Действительно, в селении жили представители пяти больших семей, происходивших из более большого клана.
Наш приход, совсем не изменил, существовавшего в селении уклада вещей. Проявив обычное любопытство, женщины вернулись к своим повседневным делам, и только ребятишки бегали между шатрами и во все глаза смотрели на незнакомых людей в ярких одеждах. Среди всего населения лагеря они оказались единственными, кто как-то обращал на нас внимание. Все остальные продолжали заниматься своими делами так, как будто появление в их лагере большого военного отряда, было самым повседневным делом.
Несколько женщин из разоренного селения, оказались в лагере Динь-Ли. Спасаясь в лесу, они встретили нескольких охотников, которые и проводили их к лагерю. Лесные люди, несмотря на всю свою замкнутость, никогда не отказывали в помощи тем, кто попал в беду. Тайга и так была слишком сурова к людям, что бы пройти мимо нуждающегося человека, подобно дикому зверю.
В лесном городке, окруженном легким палисадом, я насчитал около двадцати больших шатров, в которых сразу жило по нескольку семей. Основными занятиями жителей была охота, о чем свидетельствовало большое количество звериных шкурок, развешенных для просушки. А еще меня поразила их страсть к украшениям, сняв лесные одежды, и мужчины и женщины навешивали на себя различные бусы, цепи и пряжки, причем все было сделано с большим мастерством. Точно так же украшалось оружие и предметы охоты. Но больше всего меня удивило то, как эти люди делали свои длинные охотничьи ножи.
Увлеченный рассказом Есигуя, я специально зашел в кузницу, для того чтобы посмотреть, как Динь-Ли изготавливают эти необычные клинки. Хозяин бросил на меня быстрый взгляд и продолжил обработку почти готового лезвия. Мастера как будто совершенно не волновало мое присутствие. Вероятно, такая невозмутимость была присуща всем этим людям. Не видя реальной опасности, они продолжали свою повседневную работу, не высказывая ни малейшего любопытства. Кузнец уже закончил полировать лезвие, но вместо того, чтобы начать устанавливать на нем гарду и рукоять, он стал вновь нагревать его. После того как лезвие достигло определенной температуры, мастер быстро опустил его в глиняный сосуд, в котором находился какой-то раствор. Когда же он вновь вынул лезвие, то вместо полированного зеркала оно стало напоминать черный уголь. Повторив всю процедуру несколько раз, и тщательно осмотрев свою работу, мастер, наконец, собрал вновь изготовленный нож в единое целое.
Покинув кузницу, я еще немного побродил по городку, наблюдая за жизнью этих странных людей, но день уже подходил к концу, и вскоре на землю легли сумерки, так, что я вернулся в лагерь.
Возле костров было тихо. Кто занимался починкой одежды, кто чистил и правил оружие. Громких песен никто не пел, поскольку в эту ночь нужно было отдать дань памяти духам тех, кто погиб в бою. Агура Ангын и Собутэ принесли жертву духам гор и лесов с пожеланиями того, что они будут милостивы к душам их товарищей и примут их в свой мир. Постепенно голоса стали стихать, и через какое-то время все погрузилось в ночную тишину, прерываемую только шумами леса. Вскоре и я провалился в темный омут сна, в котором я видел появляющихся и исчезающих коней, которые были раскрашены как кожаные одежды Динь-Ли. Они неслись по лесу то, исчезая то, появляясь между деревьями, но потом все исчезло, и наступила полная темнота.
Утром, первые лучи солнца, пробившиеся сквозь листву, пробудили бивак. Между деревьями еще клубился легкий туман, но птицы уже проснулись и начали свои песни. Лагерь понемногу оживал. Люди стали собирать вещи, укладывать свое снаряжение и готовить коней. Предстоял еще длинный путь.
— Нужно придушить эту несносную птицу. — Подумал князь Аруда. — Только удалось задремать, как она уже кричит во весь голос, прогоняя остатки сна.
Князь подошел к окну. Небо на востоке окрасилось розовым, потянулись тени. Вернувшись к столу, он бросил шарик в бронзовую чашу, тотчас дверь распахнулось, и на пороге появился безмолвный слуга.
— Налей мне чаю Полашу, да покрепче, хочу прогнать сон. Да брось поленьев в печь, а то совсем холодно.
Слуга удалился, прикрыв за собой двери, а князь вернулся к столу, на котором лежали не разобранные с вечера бумаги. Донесения лазутчиков, переписка чиновников, просьбы горожан, все лежало в одной общей куче.
Монголы подошли к стенам города с первыми морозами, став лагерем под стенами их было не более одного тумена конницы, и в былые времена хватило бы сил изгнать их обратно в северные степи, но не теперь. Основные военные силы были сосредоточены на северной границе, кто же знал, что Сунн и Коре спокойно пропустят степняков через свои границы.
Сил для штурма столицы у монголов не было, они смогли только блокировать город, перекрыв основные пути, но такая тактика была совершенно нелогична, запасов в столице было с избытком, а подземные водохранилища полны. Попыток разрушить водоводные пути монголы не предпринимали.
Советники императора наперебой приписывали себе великие дипломатические способности, стараясь мирным путем снять осаду, но все их предложения монголы либо отвергали, либо оставляли без внимания.
Зато в зале совета ежедневно кипели самые настоящие сражения. Несколько группировок боролись за власть, используя осаду как весомый аргумент для проталкивания своих интересов, однако ни те, ни другие совершенно не могли объяснить, что делают северяне под стенами их города.
Впрочем, император не придавал большого значения этим политическим страстям, ожидая подхода северной армии, он слушал и тех и других, надеясь решить все проблемы после изгнания чужеземцев.
Дверь тихо раскрылась, и на пороге возник слуга с подносом. Полашу аккуратно поставил на стол дымящийся чайник.