Оставшись один на один с рюкзаками и палаткой, я поступил точно так же как и мои приятели, свалил все в одну кучу и устроился сверху. Долгие годы знакомства убедили меня в том, что это самое действенное средство, заставить их заняться хоть каким-то полезным делом.
Конечно они сразу же явились и стали во всю убеждать меня, что установка палатки это самое интересное. Препираясь, и подшучивая друг над другом, мы все же поставили палатку и сложили в нее наши вещи.
Последующие два дня мы провели в тех суетных делах, которые называются полевыми и водолазными работами. Обныривая каменные выступы, недалеко от берега, я совершенно неожиданно, нашел тяжелую массивную плиту. Она стояла наискосок, практически наполовину зарывшись в ил. Возможно, ее что-то сдвинуло, а каменный выступ косы не дал ей полностью исчезнуть под слоем осадков. Плита гладкая и в центре грубое отверстие, говорило ее искусственном происхождении. Я уже и раньше видел нечто подобное. Такие каменные глыбы часто служили якорями на китайских судах. Подойти близко к илистому дну было проблематично, видимость катастрофически падала, а издали артефакт терялся среди нагромождения камней. К тому же, на таких якорных плитах не делалось никаких надписей или знаков, которые позволили бы установить их принадлежность и время изготовления. Может быть, этот якорь был утерян с какого-нибудь судна, пережидающего туман или непогоду, под защитой древней крепости или был брошен с пиратской джонки, в конце XIX века, теперь можно было только гадать. Но сама находка каменного якоря показалась мне знаменательным событием. Все же не в каждом погружении можно увидеть предмет, так явно принадлежащий другой эпохе. На следующий день я вновь нырнул к найденному якорю. Слой осадков на склоне был небольшим, но без большого гидронасоса, вести какие-либо работы было бессмысленно. Все же я потыкал куском стальной проволоки в серую поверхность дна. В некоторых местах мой импровизированный инструмент натыкался на что-то твердое, и тогда я принимался разгребать ил или отмечал интересное место на планшете. К сожалению, эта работа быстро съела весь запас воздуха, а компрессор стоявший у друзей-браконьеров сломался окончательно и бесповоротно. Так, что и мне пришлось переключиться на наземные работы.
В воскресенье мы прочесали всю прилегающую местность. С помощью своего металлоискателя Андрей нашел множество стреляных гильз от винтовки Мосина и другого стрелкового оружия, пряжек, гвоздей и прочей мелочи. Но были и более интересные находки. Так в небольшом овраге лежало несколько каменных ядер, которые в средние века использовались в метательных машинах, а в более поздние времена, в качестве строительного материала. В ложбинке были найдены несколько бронзовых наконечников от стрел, а так же металлическое оперение от массивной металлической стрелы, используемой на станковых луках.
Складывалось впечатление, что в этом месте действительно что-то происходило, особенно нас заинтересовали бронзовые наконечники, поскольку на их изготовление шла мелкая бронзовая и медная монета. Такие стрелы изготавливались в осажденных крепостях, когда другого источника металла просто не было.
Общим итогом нашей поездки стали два прекрасно проведенных дня на природе, мы хорошо, отдохнули и вдоволь наигрались новой игрушкой.
Сворачивая наш небольшой лагерь, мы решили весь скопившийся за два дня мусор закопать на месте стоянки. Так как Андрей имел непосредственное отношение к раскопкам, то копать яму досталось именно ему, с чем он и согласился после недолгих препирательств и сетований на тяжелую долю научного работника.
Работа спорилась, но через несколько минут он вскрикнул и подозвал нас к себе. В руках у него был какой-то продолговатый предмет, покрытый ржавчиной. Осторожно счистив крупные комья земли, и смыв остатки водой из фляги, Андрей показал нам находку. Лезвие практически исчезло, но позеленевшая от времени бронзовая пластина, явно указывала на то, чем являлся найденный предмет.
Андрей держал в руках сломанный японский меч.
Город Субинь, столица Дунчжэнь, 1232 год
Два года прошло с того момента, как я покинул родные места. За эти годы я немного освоился и перестал ощущать себя чужаком.
На родных островах всегда было тепло, только на севере, зимой выпадал снег. Здесь же, становилось очень холодно, а снег лежал толстым, сверкающим на солнце покровом. Для того чтобы не замерзнуть приходилось надевать теплые меховые одежды. Дома местных жителей разительно отличались от легких японских построек. Для того чтобы уберечься от холода, возводились толстые деревянные стены, но этого было мало, поэтому в каждом доме присутствовал очаг, дымовые трубы которого проходили под лежанками, а только после этого выходили наружу. Такая конструкция называлось «кан», дым и тепло от очага согревали каны, поэтому даже в лютый мороз, спать на них было очень приятно.
Летом было теплее, но в это время с моря приходили густые туманы и дожди, которые могли продолжаться до поры желтых листьев.
Люди отличались природной простотой нравов и можно даже сказать детской непосредственностью. Они были честны, трудолюбивы и старательны во всех отношениях. Мужчины были и пахарями и охотниками и строителями, всем тем, что требовалось в данный момент. Их быт так же не отличался сложностью церемоний. Посуда и пища были без особых гастрономических изысков, но вкусными и сытными. Все это больше напоминало военизированное поселение. Есигуй мне объяснил, что это своеобразная мода, установившаяся в последние годы, в противоположность изнеженным манерам западных земель, взявших множество обычаев из покоренного Китая.
Особым искусством нюйчжи была охота. Жизнь в этом краю нельзя было назвать особенно легкой. Короткое лето, сменявшееся суровой зимой, заставляли людей использовать все возможности для добычи пропитания. Весной мужчины уходили в тайгу добывать молодые рога благородных оленей, из которых шаманы готовили особые настои. Считалось, что человек, который пьет его, не болеет и живет в два раза дольше, чем обычно. Осенью добывали птицу и рыбу. В это время в таежные реки приходил на нерест лосось. Его приход считался большим праздником и отмечался с большим весельем в начале хода и с еще большим в конце.
Зимой добывали пушного зверя. В это время охотники ставили силки и капканы. Добытые шкурки охотно скупались торговцами из далеких стран. Особенно высоко ценился темно-красный соболь, а затем соболь сероватого цвета. Так же ценился горностай, мех которого был чист и бел. Простые люди мехом соболя украшали головной убор, а шубы шили из лисицы.
В теплые летние месяцы охоты не было, и люди работали на полях, выращивая просо и овощи, а в низинах рек — рис.
Главными чертами многих молодых нюйчжи, была чрезмерная горячность в спорах, любовь к азартным играм и постоянное стремление доказать свою храбрость, которая вместе с любовью к лошадям, часто приводила их на разные состязания. Особенным почетом пользовались скачки, устраивающиеся по основным годичным праздникам.
Иногда, скачки решали больше споров, чем обычная дуэль. Большие пространства, разделяющие поселения, заставляли этих людей проводить много времени в седле. И для таких людей лошадь была не только транспортным средством или рабочей скотиной, для них она становилась как бы членом семьи.
Верный конь был и другом и помощником, а так же символом престижа. Даже самые бедные стремились иметь хотя бы одну скаковую лошадь, она становилась для них предметом гордости и символом благополучия.
Богатые семьи владели целыми табунами роскошных скаковых лошадей. Они были ценным подарком и своеобразным мерилом ценностей. Когда юноша из богатого рода собирался жениться, то по традиции он должен был подарить отцу невесты тридцать лошадей, но в свою очередь, тот дарил жениху свою лучшую скаковую лошадь. Если же этот подарок оказывался с изъяном, или подаренная лошадь заболевала, то в этом случае весь договор считался расторгнутым, а семья невесты была обречена на позор.
Весной и осенью по всем городам и селам империи устраивались большие конные состязания. Конечно, самые торжественные праздники устраивались в столице, где сам император награждал победителей призами и подарками.