Мои пальцы становятся мокрыми от неё, и этот скользкий, горячий сок сводит меня с ума.
Пташка стонет. Длинно, прерывисто, и в этих стонах – уже отчаяние. Её тело перестаёт слушаться её.
Оно дёргается в моих руках, как на токе. Бёдра судорожно подрагивают, пытаясь прижаться к моей руке сильнее, чтобы усилить трение.
Я кайфую. Я пьянею с каждой секундой. Видеть как её ломает желанием – это власть. Это абсолют.
Её реакция – это лучший в мире наркотик. Каждый её стон, каждая капля её смазки на моих пальцах – новая доза возбуждения.
Инстинкт кричит: взять, пометить, заполнить. Разум уже давно отключился, оставив только этот первобытный, всепоглощающий голод.
Сука, никогда ведь такого не было.
Вот серьёзно. Раньше – да, кайфовал. Когда девчонка входит в раж, дёргается, стонет – это всегда лучше, чем таскаться с бревном, которое только вздыхает.
Это база. Понятно.
Но с пташкой… Это, блядь, пиздец. Совсем другой уровень. С ней – не просто её возбуждение вставляет.
Её возбуждение меняет меня самого. Ломает какую-то внутреннюю схему. Смотрю на неё и в груди рвётся на части какая-то чёрная, закостеневшая херня.
Я резко толкаю девчонку в сторону хлипкой, старенькой раковины. Она пошатывается, цепляется за край.
– Обопрись, – приказываю. – Умница.
Её пальцы сжимают холодный фаянс. Спина выгибается, представляя мне идеальный, дрожащий изгиб.
Я придвигаюсь вплотную, и член скользит её влажным, горячим складкам. Сверху вниз. Просто касаясь.
Ощущения обрушиваются, сметая всё остальное. В паху и в животе сжимается такая судорога удовольствия, что я на мгновение закрываю глаза.
Если просто так, снаружи, уже настолько охуенно… То внутри, блядь, будет вообще…
Космос. Полный, абсолютный, взрывной космос.
Возбуждение стало таким тугим, таким болезненным, что каждый удар пульса в висках отдаётся в паху тупой, выворачивающей волной.
Потом. Потом будет всё. Потом доведу её до кровати, и буду трахать как следует – долго, со смаком, перебирая позы, пока она не начнёт бредить, пока не забудет собственное имя.
Потом она с моего хуя не слезет сутками. Но это потом.
А сейчас… Сейчас нужна разрядка. Быстро. У этой раковины. Чтобы вздохнуть и начать сначала, уже не торопясь, а владея по-настоящему.
Член толкается по её лону. Головка проскальзывает по её клитору, собирая с неё влагу.
Каждое движение – это вспышка удовольствия, острая и яркая, которая бьёт от основания члена прямо в мозг.
Возбуждение зашкаливает, превращаясь в чистый, неконтролируемый мандраж.
Чтобы замедлить себя, чтобы продлить это, я возвращаю руку спереди. Мои пальцы снова находят её клитор.
Реакция девчонки – мгновенная. Она кричит. Коротко, отрывисто, и крик тут же обрывается в долгий, сдавленный, дрожащий стон.
И этот звук, эта её абсолютная потерянность – они добивают меня окончательно.
Я трахаю её именно так: сзади, толчками по её лону, а спереди растираю ей клитор.
Всё сходится в одну точку. Низ живота, пах, основание черепа – всё стягивается тугой, невыносимо горячей пружиной.
Ещё пара движений. Одна. И всё полетит к чёрту. Желание кончить рвёт вены внутри.
Стискиваю её скулы пальцами, грубо разворачиваю её голову к себе. Я набрасываюсь на её рот с поцелуем.
Мой язык вламывается внутрь, жадно, без спроса, выпивая её стон, её воздух, её последние крупицы самообладания.
И всё это время бёдра мои продолжают двигаться в том же яростном, коротком ритме.
Член трётся о её мокрую, распухшую плоть, и с каждым толчком та самая пружина внутри закручивается туже.
Прикусываю её губу, и девчонка тут же вскрикивает. Инстинктивно сводит ноги, сжимая мой член. Создавая дикое, невероятное давление.
Пиздец. Пиздец как возбуждён. Грани между мной и миром нет. Есть только это тело подо мной, этот жар, этот звук, это движение.
Я возвращаюсь к поцелую, уже почти не контролируя себя. Продолжаю тереть её клитор пальцами.
Каждый её новый стон я ловлю своими губами, глотаю, впитываю. Мои толчки становятся резче, короче, почти судорожными.
И вдруг пташка выгибается. Вся. Из её горла вырывается хриплые, сорванные хныканья.
Её тело сжимается в мощной, непрерывной судороге. Пташка кончает.
Глаза закатываются, веки судорожно дёргаются. Губы, распухшие от поцелуев и укуса, беззвучно шевелятся.
И вид этого – её абсолютной, беззащитной отдачи, её полного разрушения под моими руками – это последний спусковой крючок.
Я кончаю следом.
Словно детонация. Всё, что копилось, что натягивалось до предела, вырывается наружу одним мощным, катящимся толчком.