– Веди себя хорошо, пташка.
Самир проводит пальцами по моему лицу. Шершавые подушечки скользят по моей щеке медленно.
Глаза закрываются сами собой. Я не хочу смотреть – я хочу чувствовать. Запоминать.
Пальцы спускаются ниже, к подбородку. Чуть сжимают – ощутимо, властно. Я открываю глаза и встречаю его взгляд.
Тёмный. Глубокий. Бесконечный.
– Обещаю, – выдыхаю я хрипло.
Самир кивает. И отпускает. Его пальцы исчезают с моего лица, и я чувствую эту потерю физически.
Холод. Пустота. Одиночество.
– Ты тоже, – поспешно добавляю я. – Чтобы не смел ни в какие неприятности влипать!
– Еба, – тянет он, чуть растягивая слова. – Я не из тех, кто чужие приказы слушает, пташка. Но неприятности буду обходить стороной. Ни драк, ни прочего ебланства, которые помешают раньше выйти.
– Потому что, если УДО не будет… То и меня тоже. Ждать я не буду! Судочки таскать тоже. И вообще, если что…
– Бляха. Я ж уже сказал, что всё будет нормально.
– Мало ли что сказал… Мне просто кажется, что если я как следует поугрожаю… Тогда ты действительно ничего не натворишь. И вернёшься быстрее ко мне. Насовсем.
Самир потом коротко смеётся. Чуть закатывает глаза, качает головой – и во всех этих жестах столько нежности, сколько он никогда не признаёт вслух.
– Скоро, пташка.
Обещает он и выходит за дверь. Щелчок замка. Тишина.
«Скоро» – это не «завтра». Не «через неделю». Не «пятнадцатого октября в 18:00».
Это пустота, которую нужно заполнить верой. Это надежда без гарантий. Это – самое ужасное слово на свете.
От него выть хочется. Внутри такая тоска, такая боль, такая пустота, что человеческих звуков не хватает.
В груди – разверстая рана. Она кровоточит, пульсирует, ноет. Каждый удар сердца отдаётся в ней новой волной боли.
Меня тянет броситься за ним. Открыть дверь, выбежать в подъезд, крикнуть, вернуть.
Но я не двигаюсь. Потому что знаю: нельзя. Потому что это только сделает больнее. Потому что он должен идти.
Дверь захлопнулась секунду назад, а я уже умираю.
Внутри чудовищная, липкая, всепоглощающая пустота. Она заполняет каждую клетку, вытесняя тепло, надежду, жизнь.
Мне кажется, я сейчас рассыплюсь на атомы. Просто исчезну, растворюсь в этом утреннем свете.
Самир был дома совсем недолго. Но эти крошечные часы с ним – куда краше всех моих дней в одиночестве.
Мне не по себе снова быть в одиночестве. Квартира, которая ещё вчера казалась уютным гнёздышком, сегодня – огромная, пустая, холодная пещера.
Мне кажется, я живу в каком-то вечном замкнутом круге. Существую в перерывах. А живу – с ним.
Всё остальное время – просто декорация. Фон. Подготовка к встрече.
Я учусь, делаю домашку, хожу в магазин, готовлю есть – и всё это только для того, чтобы чем-то занять время между его появлениями.
Это сложно. Невыносимо сложно – осознавать, что ты не целое, а только половина. Что твоя полноценность зависит от присутствия другого человека.
Сложно и страшно. Я никогда такой не была, а теперь – полностью зависима от Самира.
Мне невыносимо сложно возвращаться к обычной жизни. Заново приходится вливаться в ритм университета, прогулкам.
Заново учусь привычному из-за коротко шторма по имени Тарнаев.
Но…
Как только я нахожу нужный ритм, всё вновь рушится.
Глава 66
– Эвелина, задержитесь, – просит меня преподаватель. – На минутку.
– Конечно.
Я киваю подругам, медленнее собирая вещи после пары. Жду, когда остальные покинут аудиторию.
Я знаю, о чём хочет поговорить профессор Лапин. И мне заранее не по себе. Чувствую стыд за то, что отказалась от всех программ.
Но это тот выбор, который мне следовало сделать. Ради Самира. Ради наших отношений.
– Я заметил, что вы не подались ни на стажировку, ни на обмен, – преподаватель поджимает губы. – Сроки истекли.
– Да, я знаю, Константин Борисович, – я тяжело вздыхаю. – Но это было...
– Можете не благодарить. Я всё оформил за вас.
– Что? Нет. Я же не…
– Вы – не что? Не одна из лучших студенток потока? Не старательная и не идеальная кандидатура? У всех бывают проблемы, я понимаю.
Я готова застонать вслух. Ибо сейчас отказаться от всего и объяснить ситуацию преподавателю ещё сложнее.
В ушах начинает звенеть – противно, высоко, невыносимо. Пальцы, сжимающие лямку сумки, немеют, теряют чувствительность.
Константин Борисович смотрит на меня поверх очков. В его взгляде – мягкое, чуть снисходительное понимание.