– Я не знала…
– Как сосать тоже не знаешь?
– Что?!
– Потому что теперь придётся. Барс без бабы неуправляемым становится. Поедешь исправлять косяк. Он не любит потасканных девок, а ты вроде ещё ничего такая. Свежак.
– Как? Куда?!
– На зону. Позу выберешь сама. Если Барс позволит.
Слова проваливаются в уши, как что-то липкое и мерзкое, что не отмыть даже кипятком.
У меня перехватывает дыхание. Я сижу, прижавшись к дверце, как можно дальше от него, но машина слишком тесная.
Щёки полыхают. Меня оглушает даже не сама угроза, а то, как спокойно он это говорит. Будто не про меня. Будто я вещь.
Что-то, что можно сунуть в руки другому и сказать: «развлекись». Меня будто обескровили.
Большая часть сознания как будто отключается. Остаётся только один тупой, отчаянный пульс в ушах. Это так ужас вопит.
Меня мутит. Я вся дрожу. Меня трясёт так, будто у меня лихорадка. Мне некуда деть этот страх. Он зудит внутри.
Слова «Барс», «зона», «развлечёшь его» крутятся в голове, как воронка.
– Ему впаяли год из-за того, что ты рот открыла, – продолжает мужчина. – Вот будешь и дальше его открывать, но так, как захочет Барс. И не только это. На это время ты станешь его шлюшкой, и брат сам будет решать, что с тобой делать.
– Я не… Он же если за решёткой… – от страха и речевой аппарат, и мозги отключаются. – Я же не могу полгода там жить…
– Будешь к нему на свиданки кататься. Когда он захочет. Захочет – на пару часов прикатишь. Захочет – три дня его обслуживать будешь. Захочет… Короче, на этот срок – делаешь всё, что он захочет. Без выебонов и сюрпризов. Я не люблю, когда мои подарки настроение портят. Уяснила?
Я мотаю головой. Ничего я не понимаю. В голове пульсирует, мысли сбиваются в несвязную кашу.
Жар обдаёт щёки, словно этот мужчина меня пощёчинами осыпал. Я делаю рваные вдохи, тело бьёт мелкой дрожью.
То, что описывает мужчина… Это ужасно! Дико! В горле ком стоит, вместо ответа только хрип вырывается.
Я не игрушка! И не подарок. Я не…
– Я тебе чётко ситуацию обрисовал, – скалится Тарнаев. – Захочешь на зоне хрень натворит – брат быстро тебя научит. Барс умеет людей дрессировать.
Он говорит это, будто озвучивает погодный прогноз. Будто не ломает мою жизнь.
Холод раскатывается с головы до пят. Настолько резко, что зубы сводит от этой внутренней стужи.
Я пытаюсь выпрямиться, но спина не держит. Она будто из ваты. Всё тело отказывается слушаться. В горле першит.
Мелькает образ: камера, решётка, чьи-то руки, крик, тьма. Я вздрагиваю.
– А начнёшь на свободе чудить – я здесь тобой займусь. Я всё про тебя знаю, Эвелина Пташина, двадцати лет от роду, учащаяся на переводчика, выросшая в семье…
– Я поняла! – вскрикиваю в страхе.
– Отлично. Значит шаришь, что я знаю, где живут твои друзья и родные. Где тебя откопать – тоже знаю. Начнёшь проблемы создавать – я быстро найду управу. Уяснила?
Я с трудом сглатываю тошнотворный ком в горле, киваю. Пальцы подрагивают, ужас разрывает на части.
Он знает всё, да? Нет шанса, что он пошутил и просто угадал. Этот мужчина вообще не похож на шутника.
Вздрагиваю, когда машина тормозит. Тарнаев открывает дверь со своей стороны, выходит. Я остаюсь сидеть в салоне.
Нет, я не пойду. Тут тоже удобненько. Я уже с салончиком сроднилась, полюбила. Нельзя нас разлучать.
– Хули тормозишь? – дверь распахивается. – Жопой двигай.
– А я это… У меня страх открытых пространств. Я тут бы посидела…
– Заебись. Как раз в закрытом и посидишь три дня. Камеры охуеть какие не-открытые.
Где-то в груди всё дрожит, будто туда засунули мотор и включили на максимум.
Закрытая комната. С мужчиной. Заключённым. На три дня.
Я жму спину к сиденью, будто могу стать частью машины. Раствориться в ней. Исчезнуть.
Железная хватка сжимается на моём запястье, меня рывком вытягивают наружу. Я оглядываюсь, на глаза накатывают слёзы.
Серое, глухое здание. Высокое. Мрачное. С фасадом, который будто вытерли из времени.
Периметр огорожен. Колючая проволока – в три ряда, сверху, будто корона из шипов.
Меня бьёт жар. Потом – ледяной душ с головы. Только сейчас до меня окончательно доходит, куда меня притащили.
Я стою как вкопанная. Не могу пошевелиться. Меня колотит от ужаса. Здание выглядит устрашающе.
Одним видом обещает что-то очень-очень плохое. В таких местах не дарят цветочки и не готовят матча-латте.
Я в панике оборачиваюсь. Здесь же должны быть охранники. Добрые люди на страже закона.