– Спасибо, – выдыхаю, всё ещё скомкано. – Правда. Всё… Просто идеально. Ты сделал всё правильно.
– Отлично, – бурчит он, хмурясь. – Надеюсь, этого хватит. Нет – сама пиздуй. Я такой ебалистикой заниматься больше не буду.
Самир хмурится, взгляд тяжёлый, острый. Брови сдвинуты, челюсть поджата.
Выглядит так, как будто его заставили участвовать в спектакле для доброй бабушки. Недовольный. Раздражённый. Вот-вот взорвётся от гнева.
Но я не боюсь.
Я уже начинаю видеть, что за всей этой грубостью прячется кто-то другой. Не добрый, нет. Но – настоящий.
Мужчина, который может. За которым можно спрятаться. Который не предаст.
Который втащит целый магазин аптечных запасов, просто чтобы мне не было больно.
– Последний вопрос, – прикусываю губу. – А гематоген кто решил, что нужен?
– Я, – бросает Самир, не моргая. – А хули? Кровь теряешь – значит, надо восполнять.
Глава 38. Барс
Сука. Нашёл, блядь, чем заниматься. Ебучий подгон из аптеки, нахуй. Принёс, как идиот. Ебать.
Скажи кому – засмеют. Нахуй пошлют. Тупо не поймут. Барс, мать его, аптечный курьер. Это же уже диагноз.
И самое поганое – я сам себя нахуй не понимаю.
С какого хуя я вообще туда отправился? Каким, блядь, образом в голове щёлкнуло?
Вместо того чтобы после ссоры поехать снимать пар со шлюхами – в аптеку попёрся.
Раздражение – как кислота. Жжёт, растекаясь по венам. Выжигает к херам всё, оставляя зуд под кожей.
Ебать. Заботу проявил. Нахера? Вот в чём вопросом. Не шарю, что в мозгу засбоило.
Пташка ёрзает на кровати, поджимает под себя ноги. Хлопает ресницами, внимательно смотря на меня.
Какого хуя такая довольная, а?
У меня внутри всё выворачивает. Дерёт, как ржавым крюком по нутру. Я должен был нахер её послать с её закидонами, а не сладости таскать.
Девчонка открывает упаковку гематогенки. Откусывает аккуратно, медленно жуёт.
– Ммм… – стонет она. – Как вкусненько. Спасибо.
– Довольна? – скалюсь. – Отлично. Надеюсь, дальше без ебучих истерик обойдёмся.
– Ой, а тебе не сказали? Я-то валерьянку попью. Но в аптеке должны были сказать… В таком состоянии меня вообще нельзя ни пугать, ни злить. Только заботиться. И жалеть.
И хлопает ресницами. Как наивная дурочка из рекламы. Как будто не она меня довела до точки, а я её обидел.
Сидит, невинная, вся такая воздушная, сука. Щёчки румяные, глаза блестят.
Это меня сейчас нахуй разводят? Или я окончательно ёбнулся?
Внутри жжёт. Хочется рявкнуть. Хочется… Хуй знает. Всё сразу. Потому что я не понимаю, что в ней бесит сильнее – эти ресницы или этот взгляд.
Или то, что я купился. И продолжаю. Смотрю. И не отвожу глаз.
Пиздец какой-то. Сомнение гложет крысой изнутри.
Чую – пиздёж. Не могу доказать, но нутро орёт. Разводят нахуй. По-женски.
Красиво так, что доказательств нет. И при этом ведь шарю, что подобного не прописывают.
Или…
– Не пизди, – цежу, прищурившись.
– Я серьёзно, – пожимает плечами. – Это предписание врачей, Самир. Ну, знаешь… Заботиться, опекать. Не рычать. Не зыркать зло. Чай готовить с лимончиком. Желательно не угрожать, не хватать за запястья, не приставать. А то гормоны буянят, всё расстраивает…
Я палю на неё. Не моргаю. Словно в параллельную реальность попал. Сомнение внутри херачит.
Блядь.
Ну наеб же, откровенный. Явно наваливает всякой херни.
Но смотрит так искренне. Её оливковые глаза распахнуты, смотрят честно-честно.
Пташка накручивает на палец рыжую прядь, взмахивает длинными ресницами. Губы свои ебучие выпячивает.
Как будто она одновременно и издевается, и не совсем врёт.
Сука. Да не могут ведь так пиздеть. Реально, блядь, вот это всё – по расписанию? Прописано? Одобрено министерством ебанутой нежности?
Внутри всё клокочет. То ли ржать охота, то ли рычать. Как будто кто-то взял и вывернул всё нутро.
– Так смотреть тоже нельзя, – фыркает она.
– Как, бля? – рычу.
– Как будто ты меня сверлишь взглядом. Сверлом туда-сюда.
– Я другим сверлом туда-сюда обычно, пташка.
– А? Что? О-о-о… Самир!
Она вскакивает на кровати, как ошпаренная. Лицо моментально краснеет. Щёки пылают, губы приоткрываются, глаза расширяются.
Такая обиженная, смущённая, всполошённая вся.
Её грудь вздымается от резких вдохов. Пыхтит, недовольно фыркает. И смотрит так обиженно-вызывающе, что в штанах всё крепнет.
Я ухмыляюсь. Это пиздец как сочно. Когда она краснеет. Когда смущается. Когда на секунду теряется.